Герой уходит в бессмертие

Люди!
Покуда сердца
стучатся, —
помните!
какою
ценой
завоевано счастье, —
пожалуйста,
помните!
Песню свою
отправляя в полет, —
помните
о тех,
кто уже никогда
не споет…*

[* Здесь и далее из «Реквиема» Роберта Рождественского.]

— Дя-день-ка!

Звонкий голос заставил остановиться и оглянуться.

В пыльном мареве по кособокой дороге ко мне приближалась девочка. Она бежала, поднимая с дороги облачко пыли.

— Дя-день-ка! Дяденька!

Жаркий ветер подхватывал это слово и уносил его к горизонту, над которым курился горячий воздух.

— Здравствуйте! — не успев отдышаться, поздоровалась девочка. — Вы в питомник идете, да?

Не дожидаясь ответа, она, прижав к груди букетик растрепанных полевых васильков, затараторила:

— А я вас, дядя, знаю. Вы в газете работаете. Верно? А в хутор приезжали, чтоб про уборку написать? Да? Я вас видела — вы с нашим председателем на поля ездили.

Я улыбнулся.

— Вы только не подумайте, будто я испугалась и поэтому вас звала. Просто одной идти скучно, — смущенно сказала девочка, выкапывая носком тапочки на дороге ямку.

И мы пошли вместе. Девочка впереди, я позади.

По пути я узнал от своей спутницы, что ее четвертый «Б» помогает на колхозной ферме выращивать птицу — каждый пионер их отряда шефствует над сотней недавно вылупившихся цыплят, что с быстро подрастающими цыплятами ребятам вечная морока: то убегут куда-нибудь, то на ферму их не загонишь. Узнал я и что в четвертом «Б» учится некий Степка Ерофеев, который чуть не остался на второй год, и сейчас всем звеном его «вытягивают» по арифметике и русскому языку, но Степка ужасно ленивый и вечно отлынивает от домашних занятий.

Вокруг, куда ни глянь, простиралась иссушенная ветрами степь. Воздух был наполнен зноем. Низко над землей плавали разморенные жарой ленивые орлы.

Пройдя лощиной, мы поднялись на холм, и неожиданно впереди вырос зеленый островок: собравшись в кружок, в небо засматривалось семейство диких яблонь.

Завидев яблони, девочка припустилась бежать. А добежав до окружавшего яблони забора из мелкого штакетника, остановилась и, прикрыв от солнца ладошкой глаза, оглянулась в мою сторону, точно хотела сказать: «Ну чего вы такой нескорый?»

Я догнал девочку и вошел в тень яблонь, где стоял гранитный обелиск, а вокруг него, точно молчаливые солдаты, застыли на часах неколышимые ветром молодые деревца.

На обелиске были высечены слова:

«Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины в годы Великой Отечественной войны».

Памятник погибшим… Сколько их я встречал на волгоградской земле! В городе и на курганах за Волгоградом, в степи у Волги и на берегу молодого Цимлянского моря. То строгие, высеченные из камня и мрамора, то совсем скромные — металлические и деревянные.

Рядом с обелиском стоял небольшой ромб из речного песчаника, с каменной звездой на вершине.

Несколько минут, не замечая моего присутствия, девочка молча стояла у могилы, затем бережно положила к подножию свой нехитрый букетик васильков.

— Жаркое нынче лето… — сокрушенно вздохнула девочка. — Увянут быстро цветы, жалко…

Помолчала и добавила:

— А на следующей неделе сюда уже из пятого «А» придут. У нас в школе такое правило — по очереди за могилой ухаживаем.

— Кто здесь похоронен? — спросил я.

Девочка удивленно посмотрела на меня.

— Неужели не узнали?

Только сейчас я увидел на памятнике небольшой овальный портрет с удивительно знакомым лицом. Словно я уже где-то видел эту девушку с внимательными и грустными глазами.

— Так это же Гуля! — сказала девочка.

И я вспомнил.

Пятнадцать лет назад…

Школьная библиотека…

Как и все мои ровесники — мальчишки военных лет, я любил читать лишь книги про войну. И когда старушка библиотекарша посоветовала взять книгу, на обложке которой был снимок девочки с красным галстуком, я обиделся: «К чему мне девчачья книга!»

Я уже хотел было отказаться, но тут прочел на обложке название — «Четвертая высота».

«Наверное, про войну. Высоты ведь бывают лишь на фронте!» — подумал я и не ошибся, потому что книга была о солдате-герое Гуле Королевой.

И вот спустя пятнадцать лет я стою у ее могилы и вспоминаю страницы из повести Елены Ильиной. Вспоминаю, как двенадцатилетняя русоволосая Гуля участвовала в съемках фильма «Дочь партизана» и взяла на коне препятствие, барьер, — первую свою высоту… Вспоминаю победу Гули над самой собой — историю о том, как она сдала экзамен по «ненавистной» ей географии — вторую высоту; прыжок Гули с вышки плавательного бассейна — третью высоту…

Память сохранила многое из давным-давно прочитанной книги. Я лишь позабыл, что Гуля Королева погибла здесь, под Волгоградом, в Иловлинском районе, неподалеку от степного хутора Паншино…

* * *

Вернувшись в Волгоград, я первым делом зашел в библиотеку, чтобы вновь перечитать любимую книгу моего детства.

— Ни одного экземпляра «Четвертой высоты» сейчас у нас нет, — опечалила меня библиотекарша. — Все на руках.

В тот же день под вечер на лестничной площадке я встретился со своим соседом, пятиклассником Володей Ряшиным. Он, видимо, только что вернулся из школы: под мышкой у Володи был разбухший от книг портфель, а пальцы рук перемазаны фиолетовыми чернилами.

— Здравствуйте, — поздоровался Володя и уже собрался было забарабанить кулаком в свою дверь, но я его остановил:

— Слушай, Володя, нет ли у тебя книги «Четвертая высота»?

— Это про Гулю? — переспросил Володя.

— Про Гулю, — подтвердил я.

— Есть. Только она мне самому нужна. Сбор у нас в отряде скоро будет. И мне поручено рассказать ребятам, как Гуля в кино снималась.

— Мне только на вечер. Утром верну, — попросил я.

— До утра можно, — смилостивился Володя, привел меня к себе и протянул книгу, с обложки которой смотрела девушка с грустными и серьезными глазами.

Я начал листать книгу, как вдруг из нее выпал конверт.

— Это Владимир Данилович нам написал, — объяснил Володя. — Мы ему сообщили, что сбор готовим, а он в ответ Гулины фотографии прислал. И еще песню, которую бойцы на фронте про Гулю сложили.

— Какой Владимир Данилович?

— Гулин отец, Королев Владимир Данилович. Знаете, с каким трудом мы его адрес разыскали? Вначале в Москву в городское адресное бюро написали. А нам отвечают, что в Москве проживают сто тридцать два Королева — надо обязательно знать имя и отчество. Тогда мы в Дом детской книги запрос послали. Там его адрес знают — быстро ответили и еще сообщили, что можно было писать и без адреса. Просто «Москва, Королеву, отцу Гули» — и все. Так, оказывается, многие ему пишут, и все письма доходят.

В тот вечер я узнал много интересного от своего соседа.

Узнал, что имя Гули Королевой присвоено многим пионерским отрядам и дружинам Советского Союза, Чехословакии, Польши, Румынии и других стран народной демократии. Узнал, что Гулиному сыну Саше Ежику уже исполнилось 22 года. Живет он с бабушкой в Киеве, работает на заводе и учится в институте на заочном отделении. Узнал, что мальчишки и девчонки, те, что родились в послевоенные мирные годы, так же зачитываются книгой «Четвертая высота», как и пионеры моего поколения, и так же любят Гулю.

— А вот и песня про Гулю, — сказал Володя и прочитал мне стихи, которые в дни войны сочинили Гулины товарищи-однополчане.

Так споем же, как, бывало,
Пела Гуля средь атак.
Если Гуля запевала
Канонада утихала
И прислушивался враг…

Враг сжимал нас все плотнее,
На свою он шел беду.
Нашей Гули нет смелее.
Мы в атаку шли за нею,
Защищая высоту.

Вот она в степи открытой
Наклонилась над бойцом,
Наклонилась и убита,
Сердце смелое пробито
Черным вражеским свинцом…

Дни промчатся огневые,
Отшумит в боях гроза,
Вспомним песни молодые,
Вспомним кудри золотые,
Вспомним темные глаза.

Мы опять к боям готовы,
И, как прежде, за собой
Нас ведет на подвиг новый
Наша Гуля Королева,
Наш товарищ боевой…

Я слушал Володю, а сам тем временем думал : «Кто знает, может быть, отцу Гули известно многое из того, что не рассказано в повести о его дочери. Ведь прислал же он волгоградским пионерам песню военных лет».

И когда вернулся домой, сразу же сел писать письмо Владимиру Даниловичу Королеву.

Прошла неделя, и однажды вместе со свежими газетами и последними номерами журналов я получил синий конверт.

«Я был очень рад узнать, что школьники хутора Паншино продолжают хранить память о моей дочери, что на могиле Гули постоянно лежат живые цветы, — так начиналось письмо Владимира Даниловича Королева. — Мне трудно что-либо добавить к повести Елены Яковлевны Ильиной, книге серьезной, обстоятельной, — ведь в ее создании принимал участие и я, рассказав Елене Яковлевне все, что знаю о Гуле.

Может быть, Вас и пионеров Вашего героического города заинтересуют письма Гули? Они присланы мне дочерью со Сталинградского фронта в 1942 году…»

* * *

Письма… Написанные карандашом, реже — чернилами на листках из школьных тетрадей, блокнотов.

Письма, написанные в перерывах между боями в землянке, блиндаже, медсанбате и просто под открытым небом, в окопе. Торопливый, еще по-детски неустойчивый почерк.

На конвертах нет почтовых марок. Вместо них надпись — «Военное» и строгий почтовый штемпель «Полевая почта». Неизменный обратный адрес — «Действующая армия. Полевая почта 1682, Королевой М. В.».

Письма в конвертах и письма-треугольники, почтовые открытки и простые листки без конвертов, которые Гуля при возможности передавала через друзей отцу, лежали передо мной. Много писем…

И среди фронтовых каким-то чудом сохранилось несколько писем, присланных Гулей отцу еще до войны из Киева и пионерского лагеря «Артек»…

Письма на листках из школьных тетрадей

Это песня
о солнечном свете,
это песня
о солнце в груди.
Это песня о юной планете, 
у которой
все впереди!

ТОВАРИЩИ ПОДШЕФНЫЕ

Впереди шел староста кружка юннатов. Позади — Гуля. И хотя старосте Гене, как и Гуле, было тоже двенадцать и учился он в пятом классе, мальчишка держался так важно, словно давным-давно работает в зоопарке и старше новенькой в их кружке девочки по крайней мере лет на десять.

Проходя мимо клеток со зверями, Гена лишь мельком бросал взгляд и деловито объяснял:

— Индийский варан. Длина — два метра, питается крольчатиной… Белые медведи. Рацион — пять килограммов мяса в сутки… Страус. Привезен из Африки… Слоны индийские. Питаются сеном, овощами, фруктами…

Гуля не выдержала.

— А ты чем питаешься?

— Я? — Гена оглянулся и удивленно посмотрел на Гулю.

— Да, ты. Пломбиром питаешься?

И не дождавшись ответа, Гуля подбежала к скучающей у ларька продавщице мороженого и вернулась назад с двумя эскимо.

Гуля протянула смутившемуся и сразу потерявшему всю свою солидность старосте мороженое.

— Скоро участок молодняка?

— У самого входа в зоопарк, — ответил Гена.

— А куда же мы идем? — удивилась Гуля. — Вход-то мы давно прошли!

Гена лизнул эскимо и, не глядя на Гулю, смущенно сознался:

— Это я нарочно… Чтоб тебе вначале все-все показать.

— А-а!.. — протянула Гуля. — Тогда спасибо. Но знаешь что? Пошли лучше к молодняку. А зоопарк ты мне позже покажешь. Ладно?

— Ладно, — согласился Гена и одному ему известными тропинками повел Гулю назад к входу в зоопарк, где находилась большая клетка-вольер, в которой жили маленькие медвежата, недавно народившийся и очень похожий на обыкновенную собачонку волчонок да еще трое тигрят.

— Вот, — сказал он, остановившись у клетки. — Эти медвежата будут твоими подшефными. Только смотри, клетку открытой не оставляй. И медвежатам конфет не таскай. А то расти не будут. А может, ты боишься одна в клетку заходить? Тогда давай вместе.

— Нет, нет, я сама! — запротестовала Гуля.

Гена недоверчиво покачал головой.

— Бывает, что в первый раз и трусят. Особенно девчонки. Недавно одна так перепугалась, что выбежала из клетки, а затворить ее позабыла. Ну, волчонок и удрал. И прямым ходом к павлинам. Прибежали мы, а он уже одного загрыз.

Гена пошел было от вольера к аллее, но остановился и вернулся.

— Это тебе. На память.

Гена протянул Гуле длинное павлинье перо.

— Спасибо, Килька, — поблагодарила Гуля.

— Откуда ты знаешь? Меня только в кружке так дразнят — удивился Гена.

— Я теперь многое знаю, — хитро улыбнулась Гуля. — Даже то, что слоны едят овощи, фрукты и сено.

И, подмигнув Гене Кильке, подошла к низкой дверце клетки.

Не успела Гуля переступить порог вольера, как к ее ногам подкатились два бурых мохнатых шара. Один из них заурчал, а второй, недолго думая, лизнул шершавым языком ногу Гули.

— Признали! Давайте, друзья-подшефные, знакомиться: кто из вас Гришка, а кто Мишка?

Медвежата посмотрели на Гулю своими черными глазками-бусинками и в два голоса громко заурчали.

«20 июня 1935 года. 12 часов 30 минут. Первый день наблюдения над медвежатами…» — записала Гуля в тетрадке-дневнике и снова посмотрела на зверюшек, которые в это время уже ловко карабкались по стволу дерева.

Спустя неделю в дневнике уже было много различных записей. На одном из листков дневника было написано и письмо отцу в Москву.

«Дорогой папочка!

Пишу грязно, потому что с фокусом: не железным, обыкновенным пером, а павлиньим. Его мне подарили в зоопарке. Там из клетки удрал ручной волчонок и загрыз павлина.

В кружок юннатов нашего зоопарка я хожу часто. У меня там двое подшефных медвежат. Я веду дневник, наблюдаю за ними. В зоопарке меня уже знают почти все животные — и львы и обезьяны. Но особенно любят меня мои медвежата. Когда я подхожу к клетке, они всегда радуются и стараются меня лизнуть…»

К этому же письму Гуля приложила несколько рисунков зверей. На одном был нарисован тигр. Правда, он получился не рыжим, а коричневым. Но тут уж Гуля была не виновата: у нее кончилась желтая краска, и поэтому пришлось дорисовывать тигра коричневой…

НА СЪЕМКАХ ФИЛЬМОВ

Такого конверта не продают на почте. На конверте крупно напечатано: «Одесская комсомольская кинофабрика».

«Собираюсь сниматься в кинокартине, которая называется «Дочь партизана», — спешила Гуля поделиться радостью с отцом. — Пока приходится трудно. Оказывается, надо уметь ездить на коне. Поэтому учусь не выпадать из седла, ездить шагом и галопом. Недавно впервые, взяла препятствие — барьер и, честно признаюсь, немножко испугалась.

Числа 16-го мы уезжаем на съемку в деревню. Со мной поедет и мама, я очень довольна. Пока же купаюсь на море, загораю.

А пока до свидания. Солнце шлет тебе привет.

Целую. Твоя Гуля».

Фильм «Дочь партизана» был второй кинокартиной, в которой снималась Гуля Королева. Первый фильм — комедия «Бабы рязанские» — вышел на экраны нашей страны в 1928 году и был неозвученным, немым. В нем пятилетняя Гуля играла небольшую роль крестьянской девочки, которая должна была сообщить сестре о приходе в дом нелюбимого и ненавистного человека. Когда же незваный гость пришел в избу, девочка спряталась под стол и недружелюбно, сурово нахмурив брови, смотрела оттуда на него.

И вот спустя семь лет Гуля уже исполняла в новом фильме главную роль: бесстрашную Василинку — дочь партизана. На съемках этой картины Гуля и взяла на коне по кличке Сивко первую в своей жизни высоту — барьер.

Съемки продолжались все лето, а осенью фильм «Дочь партизана» вышел на экраны. Многие смотрели картину по нескольку раз — так понравилась она зрителям, так полюбили все бесстрашную Василинку. А в то время, когда «Дочь партизана» демонстрировалась в кинотеатрах, Гуля уже снималась в новой картине. Первому она спешила сообщить об этом отцу. Новое письмо дочери пришло к нему в конверте, на котором стоял штамп Киевской киностудии художественных фильмов.

«Дорогой папочка!

Большое спасибо за краски и альбом! Посылаю тебе вырезанные из газет статьи о «Дочери партизана». Там, как увидишь, очень меня хвалят. Сейчас я снимаюсь в картине режиссера Лукова «Я люблю» в роли Варьки. Работается ничего, особенно меня поразило на студии ртутное освещение. Такого не было в Одессе.

Киевская кинофабрика очень большая, куда больше Одесской. В киногруппе я окружена любовью. Особенно хорошо ко мне относится директор картины. В этом фильме я буду играть лучше, чем в «Дочери партизана», которая идет с большим успехом. Повсюду в городе и у кинотеатров висят огромные афиши, где я на своем Сивко».

Трудно было удержаться юной киноактрисе, чтобы не похвастаться перед отцом своими успехами, восторженными газетными рецензиями, письмами зрителей, которые каждый день приносил домой почтальон. Ведь актрисе было всего 12 лет. Отец понял это, но в своем ответном письме все же сделал Гуле замечание, советуя ей не зазнаваться и не очень-то хвастаться: ведь зрители и критики признали фильм удачным не оттого, что в нем снималась Гуля, а потому, что режиссер, оператор, художник, композитор и все остальные актеры создали правдивое, интересное произведение киноискусства.

Не легко было Гуле читать такое письмо. Но она нашла в себе мужество признаться, что на самом деле чуточку зазналась.

«Дорогой папуленька!

Пожалуйста, не думай, что я зазналась. Больше не буду: дала сама себе крепкое честное слово. Что теперь я не зазнайка, можешь даже у мамы спросить или у кого хочешь в Одессе. Я знаю, что играла плохо — могла играть куда лучше. Но разве я виновата, что за это меня чествуют?

Ты просишь, чтобы я написала тебе, как я занимаюсь в школе и подгоняю то, что пропустила из-за съемок. Так вот: утром к 10 часам тороплюсь к немке, потом бегу в школу, а затем — домой. Обедаю и снова иду к учительнице, с которой занимаюсь уже по всем предметам. Ты, наверное, будешь сердиться, что занятия я кончаю поздно вечером, но другого выхода у меня нет: или заниматься сейчас помногу, или оставаться в классе на второй год. Мне думается, что лучше выбрать первое, лучше сейчас побольше позаниматься, но зато перейти в следующий класс».

Но не отставать в учебе от одноклассников было трудно: работа над новым фильмом продолжалась на студии часто до глубокой ночи. После окончания съемок в павильонах киногруппа выехала «на натуру» — на шахты Донбасса. И Гуле снова пришлось надолго прервать свои школьные занятия.

«30 июля 1935 года

Папа!

Ага, а я лазила в шахту! Когда я сказала помощнику режиссера, что хочу в шахту, то он чуть не умер от страха. И начал просить постановщика не брать меня с собой. А Луков все же взял!

Когда мы вылезли из шахты, то нам сказали, что эта шахта самая опасная во всем районе. Тогда Луков спрашивает рабочего, который спускает и поднимает груз в лифте: «Вы часто бьете двенадцать раз в колокол?» (12 раз бьют в колокол, когда везут покалеченных в забое шахтеров.) А рабочий отвечает: «Прежде, до революции, на каждой смене били». А смен-то было четыре. Во-о-о!..

Опять немножечко прихвастнула, что я у тебя страшно храбрая. Но, честное слово, это вышло совсем случайно…»

Рассказав о своем спуске в шахту, Гуля не поведала отцу о том, как в тот же день у террикона у нее прошла ответственная и трудная съемка.

Фильм «Я люблю» снимался по мотивам известного романа писателя Авдеенко. Фильм рассказывал о предреволюционных годах жизни шахтеров, об их работе на старых, плохо оборудованных шахтах. Тяжелый, изнуряющий труд толкал шахтеров в кабаки, где они старались забыться в хмельном угаре.

Гуля исполняла в фильме роль девочки Вари, внучки старого шахтера, погибшего при обвале шахты. После похорон деда по дороге с кладбища отец Вари завернул в кабак. Варя же осталась дожидаться его на улице. И когда еле стоящий на непослушных ногах отец наконец-то вышел из кабака, Варя позвала его домой. Отец посмотрел на Варю пьяными, ничего не понимающими глазами и замахнулся на дочь…

Несколько раз отрепетировав этот эпизод, режиссер наконец-то дал сигнал оператору:

— Внимание! Мотор!

Тихо застрекотала кинокамера. Но только исполнявший роль отца Вари, актер произнес первую фразу, режиссера недовольно поморщился и махнул рукой:

— Стоп!

Кинокамера умолкла.

— Никуда не годится! — сказал режиссер. — Никто не поверит, что вы пьяный. Давайте сначала.

И снова заработал съемочный аппарат, снова вышел из кабака отец, снова подошел он к дочери… Но режиссер вновь приостановил съемку. На этот раз виновата была уже Гуля: она не смогла изобразить неподдельный страх ее Варьки перед тяжелым кулаком отца. А тут еще некстати солнце на небе спряталось за тучку, и оператор стал ждать, когда оно появится снова. Съемки затянулись до вечера.

Лишь когда этот небольшой эпизод был снят одиннадцать раз, лишь после одиннадцатого кинодубля режиссер довольно сказал:

— Вот теперь почти то, что нужно!

Затем помолчал, задумался, посмотрел на уставших актеров и виновато попросил:

— Давайте снимем еще. Чтобы уже было совсем хорошо…

ПИОНЕРОГРАД

— Королева! Скоро ты там? — позвали за окном веранды.

— Сейчас! — ответила Гуля, и карандаш торопливо забегал по листку тетради.

«2 августа 1936 года

Дорогой папочка!

Извини меня, пожалуйста, что я тебе так долго не писала. Но здесь столько нового и захватывающего, что просто не знаю, на что смотреть, за что браться…»

— Гу-ля! — снова послышалось за окном, но, закусив губу, Гуля продолжала писать:

«…В нашем Артеке все очень интересно. Прямо за окнами нашей палаты — море, а чуть поближе громадная, очень похожая на медведя гора, которая зовется Аю-Даг, что значит Медведь-Гора. В нашем Нижнем лагере двести пионеров. Это не считая вожатых. Многих ты, наверное, знаешь. О них писали в газетах, Например, орденоносец Барасби Хамгоков. Он приехал в Артек из Кабарды. Там он живет в ауле Кенже. Путевкой его премировали за то, что он вырастил для Красной кавалерии коней. Еще у нас есть Мамлакат Нахангова. Да-да, та самая, которая научилась собирать в Таджикистане хлопок двумя руками и перегнала всех взрослых! Мамлакат спит рядом со мной, мы с ней в одном отряде, хотя она младше меня. Сегодня я видела орден Ленина, которым Мамлакат наградили в Кремле…»

И еще, наверное, многое рассказала бы про свой лагерь Гуля — и о том, какие ребята отдыхают в Артеке, и как все вместе они смотрели недавно фильм «Дочь партизана», и как сдала она нормы на значок БГТО, — но тут из парка вновь раздалось нетерпеливое:

— Гу-ля!

Пришлось оставить письмо недописанным.

«Вечером допишу», — решила Гуля и выбежала в парк.

Лишь перед линейкой, после долгого, наполненного многими интересными делами дня Гуля снова открыла тетрадь на той странице, где было начато письмо.

«…Хотя наш лагерь называется «Артек», но мы все зовем его Пионероград. Правда, так интереснее? И даже песню сочинили:

Звенит наш лагерь песнею.
Шагайте дружно в ряд.
Нет города чудеснее,
Чем Пионероград!

В пути своем стремительном
Расти, расти, отряд.
Врагам отпор решительный
Даешь, Пионероград!

Посылаю свою фотографию. На ней я снялась вместе с Мамлакат и Барасби. Здорово я в лагере потолстела?

Написала бы еще, но надо бежать на линейку».

Гуля поставила точку, вырвала из тетради исписанный лист и спрятала его в конверт. А затем, перепрыгивая сразу через две ступеньки, слетела по лесенке веранды в парк, где призывно трубил горн, а под кипарисами уже строился отряд.

«ГОРДОСТЬ БЫТЬ КОМСОМОЛКОЙ…»

«Поздравь меня, папулька, — у меня большая радость. Меня приняли в комсомол! Осталось только побывать в райкоме. Из нашего 8-го «Б» класса приняли пять человек. Волновались ужасно…»

Письмо написано 1 февраля 1939 года.

А спустя несколько дней Гуля была приглашена на заседание Ленинского бюро райкома ВЛКСМ города Киева. Встретили ее в райкоме очень просто. Словно не руководители районной комсомольской организации сидели за столом, покрытым красным кумачом, а товарищи-одноклассники.

— Сможешь ли ты, когда это будет необходимо, быть смелой и сильной? — спросили девочку.

Гуля ответила не сразу. Она вспомнила, что после заседания бюро ей придется впервые в жизни прыгнуть в плавательном бассейне с вышки. Вспомнила, как еще утром при мысли о прыжке ей становилось страшно.

— Смогу, — наконец ответила Гуля и, помолчав, с уверенностью добавила: — Должна!

В тот метельный февральский день Гуля возвратилась домой поздно.

За разрисованным морозом окном жалобно выл ветер. Он кидался в стекло снежной крупой, гудел в водосточной трубе, а девочка сидела за столом у лампы и писала отцу о своей третьей в жизни высоте:

«…Меня утвердил райком ВЛКСМ, и в тот же день приняли в бассейн в подготовительную группу. Я никогда не прыгала в воду с 3 метров, а тут меня послали на 3 метра, а потом на 5 и 7 метров.

Как залезла я на семиметровую вышку, так подумала, что обязательно убьюсь. Но оказалось, что ничуть не убилась, а даже хорошо прыгнула.

Семь метров высоты да семь метров воды, сквозь которую видно дно бассейна. Закрыла глаза и прыгнула. Пять секунд полета показались страшно длинными. Летишь, летишь, а конца, кажется, и нет. А инструктор спокойно говорит: «Еще раз!» Ну что же, прыгнула еще два раза!

В школе уже было два комсомольских собрания, и на одном я была как равная и даже голосовала. Если бы ты, папулька, только знал, какая гордость быть комсомолкой! Совсем по-другому себя чувствуешь. Сознаешь, что за все свои поступки должна отныне отвечать и перед комсомолом…»

В следующем, написанном вскоре письме Гуля вновь вспомнила о своем детском увлечении — юннатской работе в зоологическом парке. Но девочка подросла, у нее появились новые интересы и заботы. На первом месте теперь была комсомольская работа.

«Ездила в зоопарк, а там все новые ребята. Можно было еще поехать и снова взять шефство над зверями, но думаю сейчас начнется работа в комсомоле. Она займет большую часть моего времени и здорово подкрутит мой никудышный характер…»

ЛЕША-АЛЕКСЕЙ

Прошел еще один год. Последний школьный год Гули. Наступил предвоенный тысяча девятьсот сороковой…

Когда же одолевала усталость и ужасно хотелось забросить учебники, удрать на Днепр или пойти в бассейн, Гуля вспоминала обещание, данное ею в райкоме: «Когда это будет необходимо — проявлять силу воли». Вспоминала и вновь наклонялась над учебником, вновь раскрывала тетрадь.

Гуля поступила в Киевский гидромелиоративный институт. В своих письмах она с восторгом рассказывала о лекциях, семинарских занятиях, лабораторных работах.

Часто в письмах упоминался однокурсник Леша-Алексей, С ним Гуля познакомилась 1 сентября на лекции.

Гуля писала отцу, как готовятся они вместе с Лешей к их первой студенческой сессии, как чуть было не поссорились с Лешей во время практической работы в лаборатории, как хорошо поет Леша народные украинские песни…

А однажды мельком Гуля упомянула в письме, что в один из воскресных сентябрьских дней каталась с Лешей на катере по Днепру…

…Ветер всколыхнул на берегу траву, зашатал у крутого обрыва осину и побежал по воде шершавой рябью.

Днепр потемнел, насупился. Приближалась гроза. Она была уже где-то совсем рядом. С каждой минутой ее гулкий грохот становился все ближе и громче.

Гуля выжала волосы и, перепрыгивая через разбросанные по берегу гнилые коряги, побежала к осине, где остались сарафан и тапочки,

— Ле-ша! — позвала Гуля.

Никто не откликнулся. Лишь загоготала и забила крыльями стая гусей, да за косой, там, где была пристань, тревожно прогудела сирена катера.

— Леш-ка! — снова крикнула Гуля. — Плы-ви об-рат-но-о-о!

— Вот не везет, так не везет! — сказал вышедший вскоре из воды Алексей. — В кои времена вырвались за город, а тут — на тебе! — гроза. А еще завтра семинар. Ты подготовилась?

— Это когда бы я успела? — удивилась Гуля. — Сам засветло увез и еще спрашивает! Побежали, а то катер уйдет!

Гуля схватила Алексея за руку и потянула за собой к прячущейся в густой траве тропинке.

«У-у-у! — звала сирена катера. — У-у! Уй-ду-у-у!»

— Стой!

Гуля остановилась, сняла тапочку и начала вытряхивать из нее песок.

— Попадет мне сегодня от мамы! — вздохнула Гуля. — Скажет: «Заниматься надо, а не на катерах разъезжать!» А все ты, Лешка: «Поехали да поехали. Успеем к семинару подготовиться»… Ой!..

Из-за ближайшего леса на Днепр надвигалась низкая, размазанная туча. Она затмила солнце, опахнув реку и поля прохладой подступившего ненастья.

Забыв надеть тапочку, Гуля прижалась к Алексею.

— Страшно? — спросил Леша.

— Страшно… — созналась Гуля.

Алексей улыбнулся и, почувствовав, что волосы однокурсницы пахнут поздними полевыми цветами, наклонился и притронулся губами к Гулиной щеке.

Гуля отступила и удивленно посмотрела на Алексея.

— Ты… чего это?

Алексей молчал. Он и сам, видно, испугался своей смелости.

«Уй-ду-у!» — снова настойчиво напомнил катер.

— Побежали? — нерешительно позвала Гуля.

— Побежали, — согласился Алексей и протянул Гуле руку.

15 октября в Москву была послана телеграмма:

«Расписалась в загсе целуем крепко Алексей Гуля».

Следом пришло письмо:

«Теперь надо начинать самостоятельную, целеустремленную, полную работы, энергии и ответственности за нас обоих жизнь», — 

писала Гуля.

А через год ответственности прибавилось: появился сын Саша, ласково прозванный Гулей Ежиком. Он родился в первый месяц Отечественной войны в городе Уфе, куда эвакуировались Гуля с матерью.

Твердо решив во что бы то ни стало попасть на фронт, в конце апреля 1942 года Гуля Королева пришла в военкомат с заявлением.

— А где же фотокарточка? — спросил военком, человек с усталыми от бессонницы глазами. — Нет фото? Тогда идите и снимитесь. Срочно. Фотография за углом. Без фотокарточки я не могу оформить ваши документы.

Шальной весенний ветер трепал в городских скверах деревья, на сухих ветвях которых уже выступили узелки почек, гудел в проводах и гнал по дождевым лужам чешуйчатую рябь.

— Как прикажете снять? — услужливо спросил сутулый фотограф, усаживая Гулю перед громоздким и, как его хозяин, старым фотоаппаратом. — Визитку или кабинетный? Можно девять на двенадцать, а можно и большой портрет.

— Мне для анкеты… — ответила Гуля.

— Понимаю…

Фотограф как-то сразу сник.

— Сейчас все снимаются лишь для документов. Вот уже целый год…

Пока фотограф колдовал у своего аппарата-ящика, прячась под черной простыней, Гуля думала о Ежике, который ждет ее дома и, наверное, снова не слушается бабушку, об Алексее, от которого давно уже нет писем, думала о матери, которая пока не догадывается, что вскоре ей и Ежику придется расстаться с Гулей…

Задумавшись, она не заметила, как щелкнул затвор фотоаппарата и фотограф вылез из-под простыни с кассетой в руках.

— За снимком зайдите вечером.

В конце апреля тысяча девятьсот сорок второго года Гуля Королева ушла добровольцем в Красную Армию и была зачислена в санитарный батальон.

В начале мая длинный железнодорожный состав, прогромыхав на пристанционных стрелках, увез девятнадцатилетнюю комсомолку Марионеллу Королеву на запад, к одному из фронтов Великой Отечественной войны…

Письма-треугольники

Вспомним всех поименно, горем
вспомним
своим…
Это нужно — не мертвым!
Это надо — живым!

ДОРОГА НА ПЕРЕДНИЙ КРАЙ

Туманным утром воинский эшелон остановился у небольшого полуразрушенного закопченного станционного здания. Позади станции стояли развалины — их оставил недавно отступивший враг.

«9 мая 1942 года

Ехали хорошо, весело. Холодновато было, ну да ничего — надо привыкать. В пути мы столько пели, что я совсем охрипла. Сейчас говорю только шепотом. Но вы не волнуйтесь — это пройдет быстро.

Городок веселенький, хотя и носит следы пребывания фашистов. Господи, сколько мерзости они наделали! Население рассказывает о них разные ужасы. Не искупить врагу своей черной кровью тех зверств, которые он наделал на нашей земле. Хочется поскорее на передовую, чтобы гнать и гнать этих паразитов и не дать им дохнуть.

Как вы там живете? Как Ежулька? Крепенько-крепенько его за меня поцелуйте, приласкайте.

Очень жаль, что не взяла с собой никакого платьица. Все время быть в форме с непривычки тяжело, особенно в сапогах.

Крепко вас целую. Гуля».

Гулины письма тех дней полны ненависти к врагу, желания побыстрее покинуть тихий городок и попасть на передовую.

«Настроение замечательное. Хочется скорее на фронт. Даже руки чешутся. В такое время нельзя сидеть сложа руки и валять дурака. Надо завоевывать право на жизнь…

Пять суток была на учениях в поле. Таскала «раненых», была связной. Пригодилось мое умение сидеть на лошади — спасибо фильму! Ноги себе стерла в дым и теперь немного прихрамываю. Зато большое чувство удовлетворенности сделанного тобой дела. Нашему отделению была вынесена благодарность командования за отличную работу».

Шли дни учений, боевой подготовки. А в свободные от наступлений на «врага», от занятий на курсах медсестер часы Гуля выступала перед бойцами с чтением стихов любимого ею Маяковского, пела песни.

«…Зачислена в медсанбат, а прикомандирована к политотделу дивизии, так как при дивизии есть бригада актеров.

Выполняю поручения по комсомольской линии. Настроение бодрое, веселое. Хочется скорее на фронт. А пока ездим по частям, даем концерты…»

К этому письму Гуля сделала приписку для сына:

«Ежулька! Расти большой и здоровенький. Учись скорее писать, чтобы сам что-нибудь смог написать маме, которая сейчас защищает твой покой и твои сладкие детские сны».

В начале июля пришел приказ генерала Чуйкова: учения закончить, армии перебазироваться.

Дивизия, где служила Гуля Королева, заняла оборону у реки Солон, близ хутора Верхне-Солоновский. Нужно было остановить врага на подступах к Дону, не дать ему дойти до Волги.

«ХОЧУ ТУДА, ГДЕ ТРУДНЕЕ…»

В те дни, по-степному душные и пеклые, Гуля Королева была временно назначена ординарцем командира дивизии генерала Бирюкова.

Командный пункт дивизии располагался в четырех километрах от линии фронта в доме железнодорожного путевого обходчика. Гуля жила там же. И каждый день, просыпаясь по утрам от артиллерийской канонады, она снова и снова просила и уговаривала отправить ее на передовую, туда, где шли бои.

В ответ на просьбы генерал отшучивался и советовал «не лезть попередь батьки в пекло».

Гуля обижалась, а обидевшись, садилась писать отцу.

«Папулька!

Вчера отправила тебе открытку, а сейчас вот есть время написать письмо. Как тебе написать — не знаю. Много есть чего порассказать, да всего не напишешь. Деремся мы здорово! Все время гоняю на машине по передовой, забираю раненых. Минута затишья — читаю бойцам, рассказываю… Не раз уже бывала под бомбежкой и обстрелами. Первое время как-то не по себе было, а сейчас ничего — привыкла!

Все рвусь совсем на передовую, да командир не пускает. Говорит: «Успеешь еще». Так что хочешь не хочешь, а отдыхай.

…Если езжу на передовую — генерал ругает. Говорит, чтоб потерпела немножко, что мне еще предстоит очень большая работа. А мне все не терпится».

Гуля собралась было, как прежде, в мирное время, поговорить с отцом по душам, но тут за окном ухнула зенитка и чей-то хриплый, простуженный голос крикнул:

— Воз-дух!

Гуля бросилась к окну и выглянула во двор.

Над железнодорожным полотном и домиком путевого обходчика, бросая на землю тень, низко-низко пронесся вражеский самолет. И сейчас же, захлебываясь, затрещал пулемет, грохнуло зенитное орудие. 

«Не боюсь! Пусть летает — недолго ему летать осталось!» — подумала Гуля и, не обращая внимания на близкие разрывы, на жалобный перезвон стекол в окнах, продолжала писать:

«Вот я сейчас пишу, а снаружи кричат: «Воздух!» Сейчас обстреливать, подлец, начнет. Низко опускается… Заход делает… Ухнула зенитка… Ну, говорила, строчить будет… Строчит, гад! Ну, ладно! Долго ему не летать. Не тут, так малость подальше собьют…»

— Почему не в укрытии? Тебе что — специальное приглашение требуется? Тебе что — жизнь не дорога? — вдруг раздался рядом сердитый голос.

Гуля оглянулась.

Позади нее стоял генерал.

— На дворе черт знает что делается, а ей, видите ли, из-за стола лень подняться! Жалобу на меня пишешь? Пиши — не поможет. Сказал, не пущу на передовую — и точка!

— Я отцу пишу, — ответила Гуля.

— Отцу? — переспросил Бирюков. — Отцу жалуйся. Разрешаю. Пиши, что генерал твой ужасный сухарь и не позволяет понапрасну лезть под пули. Пиши!

— И напишу! — упрямо ответила Гуля.

«…Сейчас генерал уезжает на передовую. Просилась — не берет. Стоит надо мной и смеется. Пожаловаться тебе разрешил, а брать не берет.

Ну и пусть! Тут до передовой каких-нибудь четыре километра. Возьму лошадь да и поеду. А то и пешком пройдусь…»

— Вот оно как! Значит, своевольничать решила? — спросил генерал, заглянув в письмо. — Мы с тобой, дорогой товарищ, не в бирюльки играем — запомни это. Ты на фронте, на войне. Поэтому приказываю выкинуть из головы глупые детские обиды и…

Генерал строго посмотрел на Гулю и, пряча в уголках рта улыбку, добавил:

— Даю минуту на сборы. Собирайся,

— Куда? — спросила Гуля.

— Едем на передовую.

— Ой, спасибо! — вскрикнула Гуля и от радости чуть было не обняла генерала.

— Опять по-штатски отвечаешь? — недовольно заметил генерал. — Почему копаешься, чего не собираешься? Сама просила, а теперь…

Но Гуля не слышала, что говорил генерал. Схватила ручку и приписала в письме:

«P. S. Все-таки выклянчила — берет с собой.

Твоя Гуля».

Затем встала по стойке «смирно», четко сказала: «Есть собраться через одну минуту!» — и приложила руку к выгоревшей на солнце пилотке.

ПЕРВЫЕ БОИ

В начале августа Гуля наконец-то добилась своего: приказом по части Марионелла Владимировна Королева была назначена медсестрой. Настала пора распрощаться с домиком путевого обходчика и с сердитым, но добрым генералом. Путь Гули лежал на передний край.

«8 августа 1942 года

«И грянул бой…» Нет, не будучи в боях, не испытав на собственных плечах всех трудностей, невозможно почувствовать до конца радость победы. Когда бойцы идут в атаку, когда катится раскатами «ура!», не знаешь, не помнишь ничего. Перед тобой только поле боя, и ты следишь за каждой точкой на бесконечной расстилающейся перед тобой степью, следишь до боли в глазах. Если кто-то упал — посылаешь санитара или летишь сама. Ни свист снарядов, пуль, мин, ни строгие оклики — ничто не в силах остановить тебя. Тело становится каким-то невесомым, и только тогда, когда груженная ранеными машина выезжает из зоны обстрела, напряжение становится меньше, но глаза продолжают всматриваться в глубокую синеву неба: нет ли там «рамы» или другого крылатого стервятника: ведь у тебя бесценный груз — люди, жизнь которых доверена тебе. При виде черной все приближающейся точки в небе останавливаешь машину, маскируешь ее предусмотрительно захваченными ветками, так как не везде в степи ты найдешь кустарник. Помогаешь выйти и залечь в канавах легкораненым, а сама залезаешь обратно в кузов к тяжелораненым и, держа наготове верный ППШ* [* ППШ — пистолет-пулемет конструкции Т. С. Шпагина (ред.).], начинаешь что-нибудь рассказывать, чтобы не столь долго длилось время. Сама же не перестаешь следить за все приближающейся точкой — а вдруг это самолет врага?»

— Гони! — приказала водителю Гуля, и, подскакивая на рытвинах и ухабах, машина понеслась по степи, увиливая от пулеметных очередей, поднимающих на дороге столбики пыли.

Неожиданно машина начала крениться набок — это сели пробитые пулями скаты, и тотчас же рядом разорвалась бомба…

«22 августа 1942 года

Сейчас отдыхаю, так как вчера меня здорово оглушило. Полчаса ничего не помнила, затем все прошло.

Нахожусь все время на самой передовой. Несколько раз ходила в разведку. Последний раз нас обнаружили автоматчики — еле вышли из окружения.

Многое за это время пережито, многое перевидено. Деремся здорово. Бойцы проявляют примеры невиданного героизма. Много погибло боевых товарищей и друзей, но от этого еще больше ненависти к врагу, еще больше ярости, пламенно-благородной ярости.

Обязательно буду пробовать писать книгу — очень много накопилось интересных эпизодов. Ведь писали же о героических защитниках Севастополя, а теперь надо писать о героических защитниках Дона…»

О своей мечте написать книгу Гуля не раз упоминала в письмах к родным. Уже здесь, на фронте, она написала несколько небольших рассказов и послала их в Уфу. Но рассказы эти, как и большинство писем к матери, утеряны в эвакуации. Лишь сохранились письма Гули к отцу.

«25 августа

Сижу в блиндаже на передовой. Вокруг свистят мины, снаряды, пули, но к ним уже так привыкла, что не обращаю внимания. Продвигаемся вперед. Ведем жестокие бои. Вот и все, о чем можно написать. Зато когда-нибудь будет о чем вспомнить.

У немцев есть минометы, которые стараются подражать нашей «катюше». Но это, конечно, бессильные потуги. В одной из своих глупых листовок фашисты написали, что на нашу «катюшу» у них есть «ванюша» и что пора их поженить. А на это наши ребята ответили: «До «катюши» у «ванюши» слишком ум короток. А ежели женить, то у немцев калыма не хватит».

Самое смешное то, что, когда их «ванька» стреляет, отчаянно скрипит, точно несмазанные ворота. Выстрелы его напоминают вопли о помощи…»

ДРУГ МОЙ, РУБЕН!

Маленькая железнодорожная станция тонула в густом сумраке. Лишь изредка, когда из-за туч на короткий миг выплывала луна, здание станции окрашивалось в бледно-желтый цвет, и ее контуры резко вычерчивались на темном небе. Но стоило луне спрятаться за тучи, как станция снова погружалась в непроглядную ночь.

— Где эшелон на Филоново? — наугад в темноту спросила Гуля, услышав хруст песка под чьими-то сапогами.

Мужской голос ответил:

— Ступай прямо. Под парами там стоит.

Осторожно, на ощупь Гуля пошла по путям, как вдруг, оступившись, чуть было не упала, но, на счастье, неожиданно уперлась рукой в шершавую стену вагона.

Пискнули двери теплушки. В возникшем проеме появился фонарь, а следом за ним сонное, помятое лицо солдата.

— Тю!.. — присвистнул солдат, увидев у теплушки девушку в гимнастерке. — Аль тоже воюешь?

— Воюю, — буркнула Гуля и заглянула в теплушку.

— Как же тебя взяли-то? — удивился солдат.

Он поставил на пол фонарь и присел рядом, свесив на платформу ноги в тяжелых кирзовых сапогах.

— У меня дома такая же птаха осталась. Аленкой кличут. В восьмой класс ходит, а тоже на фронт рвется. Пришлось перед отъездом ремнем припугнуть…

— Где начальник эшелона? — перебила Королева словоохотливого солдата.

— Чего не знаю, того не знаю, — развел солдат руками. — Остановил нас семафор, лейтенант куда-то и убег. Тебя как зовут-то?

Гуля не успела ответить. Кто-то, задев ее в темноте плечом, прошел мимо. В свете фонаря мелькнул околышек офицерской фуражки.

— Подождите! крикнула Гуля и, боясь потерять из виду офицера, спотыкаясь, бросилась в темноту. — Вы начальник эшелона?

Невидимый в темноте человек остановился.

— Предположим — я, — недовольно ответил он.

— Прикажите тогда срочно погрузить к вам раненых. Уже три часа они ждут отправки в тыл. В Филонове сдадите раненых в госпиталь, — скороговоркой выпалила Гуля.

Офицер ответил не сразу. А когда заговорил, то только что спокойный, усталый голос его стал вдруг отрывистым и раздражительным:

— Вы мне не приказывайте! За эшелон отвечаю я!

— Но вы должны взять раненых, — твердо повторила Гуля. — Вы не имеете права отказывать! Раненым необходим госпитальный режим. В Филонове…

— Вот дает!.. — восторженно воскликнул в дверях теплушки солдат.

— В Филонове сдадите раненых и дальше можете следовать, куда вам угодно!

— Не кричите! — перебил офицер.

Он взял за локоть и подвел девушку к фонарю. Кружок бледного света упал на лицо Гули, пробежал по ее выбившейся из-под пилотки пряди волос.

— «У Артека на носу примостился Суук-Су…» — тихо пропел офицер. — Не узнала? Неужели забыла? Эх ты, Гуля, мама-мадресита!

Офицер поднял фонарь, и Гуля увидела худощавое лицо, большие, под густыми бровями, удивительно знакомые черные глаза.

— Рубен, это ты?! — удивленно прошептала Гуля, не веря еще, что перед ней тот самый Рубен Ибаррури, с которым летом 1936 года она отдыхала в «Артеке».

— Лейтенант Рубен Руис Ибаррури, — доложил офицер и притронулся рукой к козырьку фуражки. — Здравствуй, Гуля!

Солдат в дверях теплушки кашлянул и подался вперед. Он не верил своим глазам. Только что лейтенант и незнакомая девушка-медсестра готовы были подраться, а сейчас дружески хлопали друг друга по плечу и говорили о каких-то Суук-Су, Аю-Даге.

Он не знал, что это встретились два бывших пионера-артековца — вожатая октябрят и вожатый отряда детей испанских революционеров-республиканцев.

— Подумать только, ты уже лейтенант!

— Да. Кончил Качинское авиационное училище. Потом вернулся на родину…

— Но ты опять в России, Рубен!

— Нам пришлось отступить во Францию. И вот я снова приехал к вам…

Разрывая тишину ночи, глухо прогудел гудок паровоза.

Гуля шутливо нахмурила брови.

— Товарищ лейтенант, так как, возьмете раненых?

— Что с тобой поделаешь! — рассмеялся Рубен и развел руками. — Ты все такая же, как была в Артеке…

— Какая? — спросила Гуля.

— С характером и упорная!

Пока в теплушку переносили раненых, Гуля и Рубен вспоминали пионерское лето на берегу теплого Черного моря и, перебивая друг друга, спешили рассказать о шести прошедших после их расставания годах.

Но вот снова на закопченном паровозе прокричал гудок, и состав дрогнул.

Рубен вскочил на подножку вагона.

— До свидания, Гуля! — крикнул он.

И из ночи ветер принес ему в ответ:

— До свидания, Рубен!

Все быстрее и быстрее стучали под полом теплушки колеса. В ночной темноте меркли тусклые, далекие звезды…

Но бывшим артековцам не удалось больше встретиться.

Спустя неделю гвардейская дивизия, где служил Рубен Ибаррури, заняла оборону на участке Самохваловка — Котлубань.

Перед Рубеном был знакомый ему еще по гражданской войне в Испании враг — фашисты. И хотя на этот раз защищать приходилось не горы Бискайи, не родное местечко Соморростро, не Мадрид и не Гренаду, но и в России юноша боролся за свободу своей Испании, за то, чтобы

…землю в Гренаде

Крестьянам отдать…

— Вперед! — закричал Рубен, — подняв в очередную атаку батальон и, забывшись, что-то добавил по-испански…

В то утро, полное запахов полевого разнотравья и ясной в небе зари, батальон выполнил боевую задачу — не дал врагу продвинуться ни на шаг к хутору Власовка.

В то утро, когда над землей плыла теплая, словно парное молоко дымка, командир пулеметной роты гвардии капитан Рубен Руис Ибаррури был смертельно ранен осколком разорвавшегося снаряда и спустя несколько дней умер в госпитале за Волгой в Средней Ахтубе. Посмертно Рубену было присвоено звание Героя Советского Союза.

* * *

…В Волгограде, на площади Павших борцов, неподалеку от братской могилы солдат и командиров, погибших при обороне города-героя, на одной из аллей сквера стоит памятник из красного мрамора.

Каждый год, в день гибели Рубена Ибаррури, на могилу сына приходит его мать — председатель Коммунистической партии Испании Долорес Ибаррури — Пасионария, как звали ее бойцы испанской революционной армии.

Подолгу стоит у могилы сына старая мать, глядя, как ветер ласкает цветы у подножия мраморного памятника…

ГУЛЯ — КОММУНИСТКА

Падали срезанные пулями ветви тополей. Минутная тишина была тугой и звонкой.

Где-то рядом долгой очередью отстучал пулемет, и сейчас же воздух наполнился воем мин. Они пронеслись над блиндажом, подняли за ним столб земли и срезали осколками низкие побеги молодого сада.

— Ромашка, Ромашка! Я — Сирень! Как слышите меня? Почему не отвечаете? Ромашка, Ромашка… — звал в бреду раненый связист.

Гуля прикладывала к его лбу мокрую тряпку, но раненый не приходил в сознание, и с каждой секундой речь его становилась все бессвязнее. Уже нельзя было различить слов. Лишь глухие хрипы вылетали из перекошенного болью рта. Неожиданно замолкнув, раненый открыл затуманенные глаза.

— Возь-ми… Здесь… Отдай… — прошептали истрескавшиеся, опухшие губы. Рука связиста медленно дотянулась до кармана гимнастерки. — Отдай, — повторил раненый.

Гуля расстегнула на кармане пуговицу и вытащила тоненький, перетянутый резинкой пакетик.

В пакете лежало несколько помятых, потертых конвертов с обратным адресом: «Воронежская область, хутор Веселое», — и фотография молодой женщины с ребенком на руках.

Раненый не отрываясь следил за каждым Гулиным движением. Когда же следом за письмами и фотографией Гуля достала из пакета тоненькую книжку с буквами на обложке «ВКП(б)», он прошептал:

— Отдашь парторгу…

«Синицын Егор Матвеевич, год рождения 1922, время вступления в партию — июль 1941 года», — прочла Гуля в партбилете,

— Обязательно передам, — обещала она. Про себя подумала: «Двадцать лет — мой ровесник…» — и повторила: — Передам, Егор, не беспокойся.

Связист не шелохнулся. Холодным, остановившимся взглядом он смотрел в бревенчатый потолок, откуда после каждого разрыва снаряда и мины в блиндаж сыпалась струйка песка…

Парторга полка капитана Седуру Гуля нашла на батарее. Он стоял у блиндажа и что-то доказывал молодому лейтенанту, а тот виновато переминался с ноги на ногу и то и дело вступал в спор.

— А, Королева! — увидев Гулю обратился к ней капитан. — Объясни вот младшему лейтенанту, что спорить со старшим по званию не положено…

— Так я ж, товарищ капитан, не спорю, — оправдывался лейтенант. — Рана, говорю, пустяковая. Так просто — царапина. Утихнет бой — пойду прямым ходом в санчасть, пусть перевязывают. А сейчас…

— Знаем мы эти «царапины»! — перебил его Седура. — Иди на перевязку, не то отошлю в госпиталь — тебе же хуже будет. После госпиталя могут в другую часть направить.

— Слушаюсь! — козырнул лейтенант и, пригнувшись, побежал по ходу сообщения.

— Видала? — капитан кивнул вслед лейтенанту. — Осколком его задело, а он на перевязку не желает идти.

Гуля протянула капитану партбилет. Седура взял, раскрыл его и, глядя на выцветшую карточку Егора Синицына, глухо сказал:

— Я знал его с прошлой осени. Совсем мальчишкой в часть прибыл. Вскоре и в партию приняли… А это что за листок?

Листок был заявлением. В нем Гуля Королева просила принять ее кандидатом в члены Коммунистической партии. Гуля писала:

«В дни, когда решается судьба моей Родины, прошу принять меня кандидатом в члены ВКП(б). Родину буду защищать до последней капли крови. Обязанности перед партией выполню с честью. Марионелла Королева».

…Спустя два дня, 5 сентября, Гуля написала отцу:

«Вот уже два месяца, как наша дивизия, и наш полк в особенности, ведет напряженные бои за Дон.

Подала заявление в партийную организацию. Уже все рекомендации есть и боевая характеристика: «Тов. Королева в условиях боя показывает личный пример храбрости и геройства. На личном счету тов. Королевой более 30 бойцов и командиров, вынесенных ею с поля боя».

А вскоре в Москву ушло новое письмо:

«Поздравь меня, папулька! Бюро партийной организации полка приняло меня кандидатом в члены ВКП(б). Звание это ко многому обязывает… Никогда не чувствовала себя такой счастливой…»

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

В тот день с утра все в медсанбате о чем-то перешептывались друг с другом, а при встрече с Королевой прятали в воротник шинелей таинственные улыбки.

Вечером, когда Гуля вернулась из госпиталя, куда отвозила раненых, на пороге землянки ее встретила медсестра Клава Семилова.

— Погоди! — остановила она Гулю. — Не ходи.

— Почему? — не поняла Гуля и уже было взялась за ручку двери, но Клава загородила дорогу.

— Нельзя туда.

— Из штаба армии кто-нибудь приехал?

— Н-нет… — смущенно ответила Клава. — Ты только не ходи и ни о чем меня не спрашивай. Ну, секрет это! Думали, что ты задержишься в госпитале, а мы тем временем все и успеем…

— Что «успеем»?

— Ну, пирог испечь и… Ой!..

Клава зажала ладошкой рот.

— Ну вот, чуть не выболтала весь секрет. Еще немножко — и все бы рассказала. Ты не спрашивай ни о чем.

— Хорошо, — устало ответила Гуля и присела на порожний ящик из-под снарядов.

В сумеречном небе гуляли всполохи — за горизонтом горели подожженные врагом хутора.

Где-то совсем рядом в полегшей, жухлой траве мирно и убаюкивающе турчал сверчок. А откуда-то издалека ему отвечал надоедливый гул самолета — точно шмель бился об оконное стекло.

На позицию девушка
Провожала бойца,
Темной ночью простилися
На ступеньках крыльца.
И пока… — 

запела было Клава, но вдруг оборвала песню на полуслове:

— Я сегодня письмо получила… Распечатываю конверт, а в письме одни благодарности. Спасибо, что из-под огня вынесла, спасибо, что на себе в санчасть дотащила… Что ни строчка, то «спасибо» да «благодарю». Читаю и думаю: «Кто же это пишет?» И никак вспомнить не могу. А в конце приписка, что здорово я в кино играла… Тут-то я и догадалась, что не мне письмо, а тебе…

Клава чуть приоткрыла дверь и заглянула в землянку.

— Скоро вы? — шепотом спросила она. — Мы уже устали ждать. Можно! Заходи, Королева!

Гуля перешагнула порог, и ее сразу же окружили подруги.

— Поздравляем!

— С днем рождения!

— До ста лет расти! — загалдели девушки.

— Хватит, девчата, а то замучаете новорожденную, — остановил их капитан Седура, взял Гулю за руку и подвел к столу, где стояло несколько бутылок трофейного вина, а на блюде красовался высокий румяный пирог с цифрой «20».

— От имени и по поручению командира и всех бойцов нашего полка поздравляю младшего сержанта Марионеллу Владимировну Королеву с двадцатилетием. Желаю…

Седура не договорил и улыбнулся. И тут же заулыбались все девушки.

— Не умею я торжественных речей произносить, — извинился капитан. — А потому прошу всех к столу. Выпьем за именинницу.

— Вы назвали меня младшим сержантом, но я… — заметила Гуля,

— Да, младшим сержантом, — повторил Седура. — И не оговорился. Есть приказ о присвоении тебе этого звания. Поздравляю.

Но отметить день рождения не пришлось. Только капитан разлил по разнокалиберным стаканам и кружкам вино, как в землянку вбежал лейтенант. Тот самый, что не хотел идти на перевязку.

— Командир полка на проводе! — доложил он.

Капитан поставил на стол кружку, надел фуражку и вышел из землянки.

Словно по команде, девушки отставили свои стаканы и вышли следом.

— Прицел восемьдесят три! — долетел до Гули приглушенный ветром голос. — Батарея, огонь!

Земля под ногами дрогнула. И в тот же миг у горизонта вспыхнула зарница.

— Огонь!

И новые снаряды понеслись на врага…

«Ты спрашиваешь, папка, как встретила день рождения? Вечером у нас как раз начался жаркий бой, и в мою честь целый артиллерийский полк дал залп по врагу.

В день рождения Ежика тоже было дано несколько залпов. А когда собрались ужинать, пришлось отбивать довольно яростную контратаку. В этот день мы заняли один населенный пункт. И бойцы сказали, что это тоже в честь дня рождения Ежика.

Очень сроднилась со своим полком. А традиции у него боевые. Мы никогда не сделали и полшага назад, а знаем лишь одно слово — «Вперед!». Недаром мы первые кандидаты на присвоение гвардейского звания».

«ЛИЧНЫЙ ТРАНСПОРТ»

Наступила дождливая осень. Она пришла сразу же после опутанного невидимой паутиной «бабьего лета», пришла с затяжными ливнями, сырыми туманами и холодным, сбивающим с ног ветром. Дожди размывали окопы, ходы сообщения, проникали в наскоро построенные землянки и блиндажи. На ночь теперь приходилось класть сапоги на ящик, иначе к утру на полу они разбухали в воде. Как-то по забывчивости Гуля оставила их под лежанкой, и утром пришлось долго возиться: сапоги размокли, стали тяжелыми и никак не лезли на ноги.

— Скорей бы зима приходила. А то все льет да льет, и конца дождям не видно, — ворчала Гуля.

— Ты не сердись, дочка, — посоветовал заглянувший в землянку пожилой ефрейтор с усами цвета пивной пены. — Дожди нам на руку. Сейчас и погода фашистам удар наносит: сунься попробуй-ка в наступление, когда по дороге и шага не сделаешь. А ты на погоду злишься…

Ефрейтор выжимал мокрые полы своей шинели. Выжимал не торопясь, обстоятельно, а закончив, полез в карман за табаком. И лишь затем, словно между прочим, сказал:

— Принимай личный транспорт.

— Какой транспорт? — не поняла Гуля.

— На дворе стоит, — пояснил ефрейтор. — Я его пять километров от Иловли за собой на поводу тащил. С характером транспорт, с норовом. Чуть что, упирается — и ни шагу вперед! Не знаю уж, как ты, дочка, с ним совладаешь, а я за эти пять километров измучился.

Гуля вышла из землянки и чуть не вскрикнула от радости: за блиндажом, у расколотой осколком старой осины, стояла лошадь с седой, спадающей длинными шелковистыми прядями гривой.

— Вот тебе и транспорт. При четырех ногах и хвосте, — ухмыльнулся ефрейтор.

Гуля смотрела на лошадь, а в памяти, точно страницы из хорошо знакомой и любимой книги, всплывали воспоминания: рослый белый конь по кличке Сивко, которого привели на съемки фильма «Дочь партизана», изучение его привычек и повадок и, наконец, взятие на Сивко высокого барьера…

Гуля шагнула к лошади и притронулась рукой к ее холке.

Лошадь посмотрела на девушку и, словно признав в ней хозяйку, тихо и доверчиво заржала.

— Как зовут? — спросила Гуля ефрейтора.

— Паспорта при коняге не было. Сказывали, на кличку «Ока» отзывается. Выходит тогда, что не конь это, а кобыла.

— Ока, Ока! — ласково повторяла Гуля и, не успел ефрейтор и глазом моргнуть, оказалась верхом на лошади.

— Здорово! — восторженно крякнул ефрейтор. — Видать, приходилось прежде с конями дело иметь?

— Приходилось… — улыбнулась Гуля, сжала каблуками бока Оки, и та с места взяла в карьер.

Так у Гули Королевой появился на фронте «личный транспорт». Не страшна теперь стала дождливая осень с размытыми дорогами. Часто, проносясь на Оке по хутору, Гуля ловила на себе восхищенные и вместе с тем удивленные взгляды однополчан.

С Окой Гуля подружилась быстро. Не раз в трудные минуты «личный транспорт» выручал своего седока, но об этих случаях Гуля не любила рассказывать и даже в письмах к отцу писала коротко:

«Когда надо куда-нибудь срочно поспеть, еду верхом: есть у меня Ока — чудесная лошадь! Ходит замечательно. Как-то пришлось вместе через Дон плыть. Вокруг фонтаны от пуль и снарядов, а Оке хоть бы что — плывет и лишь отфыркивается. Так и доплыли…

Эх, много бы можно тебе написать, много рассказать интересного, да на все бумаги не хватит и времени! Сейчас кончу писать и поеду на рекогносцировку* [* Рекогносцировка — разведка для получения сведений о противнике (ред ).] местности..

Можно точно сказать: фрицев мы разобьем и с вверенного нам рубежа не отступим ни на шаг. Это точно! А все остальное — «если будем живы». Но об этом мы не думаем — мы обязаны быть живы.

Ну, что я еще могу написать о себе? Кажется, многое могла, ведь «каждый час жизни на фронте полон всевозможных происшествий, каждый день бываешь на волосок от смерти, но, как поется в песне: «Смелого пуля боится, смелого штык не берет!»

Враг продолжает рваться к Волге. Но никогда не сломить ему любви народной к своей Родине и великому Царицыну. Любовь двигает на большие подвиги, а вера в свою победу и правоту окрыляет и поддерживает эту любовь…»

И это все. Нет даже подписи.

Утром над хутором закружилась завыла первая за зиму пурга. К вечеру она присыпала снегом мерзлую дорогу, окопы и траншеи, подкатила к блиндажу глубокие рыхлые сугробы и угомонилась.

— Настоящая зима на дворе, — сказал седоусый ефрейтор, войдя в блиндаж и стряхивая с шинели снег.

За столом перед осколком зеркала сидел и брился молодой солдат. По тому, как он сбивал кисточкой в стаканчике мыльную пену, как осторожно водил бритвой по щекам, нетрудно было догадаться, что солдат бреется первый раз в жизни.

В углу на нарах солдат в вислоухой шапке-ушанке наигрывал на трофейной губной гармошке непонятную мелодию.

— Закурить найдется? — спросил у ефрейтора молодой солдат.

Ефрейтор достал из кармана кисет, но тут увидел Гулю. Она спала, положив голову на край стола, и во сне смешно шевелила губами, точно шептала что-то.

— Ишь, уморилась… — покачал головой ефрейтор и спрятал кисет. — Хочешь дымить — ступай за порог, а здесь нечего курильню разводить.

Ефрейтор подошел к Гуле и ласково притронулся к ее плечу.

— Вставай, доченька. Не дело сидя спать…

— Я не сплю. Я только вздремнула… — сонным голосом ответила Гуля.

— И дремать тоже лежа надо. А ну, пошли…

Он взял ее под руку и повел к нарам.

Гуля послушно дошла до скрипучих, пахнущих ельником нар и припала головой к подушке. Устало закрыла глаза, и перед ней в медленном хороводе плавно закружились снежинки. Они опускались на скованное льдом озерко и таяли в закраинах.

— Письмо, видать, писала да заснула… — Молодой солдат кивнул на листок и конверт, оставленные Гулей на столе.

— Мне сейчас на КП* [* КП — командный пункт (ред.).] шагать, так, может, и письмо захватить? — вслух проговорил ефрейтор. Он аккуратно вложил листок в конверт и спрятал его в карман.

Так и ушло письмо от 12 ноября в Москву недописанным. Вот оно:

«…Я чувствую, что, помимо помощи раненым, во мне нуждаются и как в товарище. Бойцы и командиры делятся со мной своими радостями и печалями; рассказывают о любимых девушках, просят советов.

Помню, в одном из боев пошел сильный дождь. А у меня не было плащ-палатки. Когда это увидели, то со всех сторон, протянулись десятки рук с плащами…

Месяц на фронте равен трем годам жизни в тылу. Выходит, если я приехала на фронт девчонкой, то сейчас, спустя полгода, мне можно дать тридцать с лишним лет… Неважно, что я выгляжу теперь старше; скорее бы разбить врага — тогда все мы помолодеем…

В ночь на седьмое ноября в батальонах устроили целую иллюминацию. Открыли огонь из станковых ручных пулеметов, из винтовок трассирующими пулями по немецким окопам и блиндажам. В тот вечер я беседовала с бойцами, читала им стихи, спела много песен. На другой день пошла в одну роту — от противника она находится в 80 метрах. Пройти туда днем очень трудно. А я решила пройти — и прошла. Сидела там до вечера, стреляла по фрицам. Одного убила. Вечером пошла в следующую роту. И опять всю ночь бродила. Ударил мороз. Градусов до 15-ти ночью доходит. Речка и озеро замерзли…».

НАВЕЧНО В СТРОЮ

С наступлением морозов враг стал злее и упорнее. Одна за другой над маленьким хутором Паншино, где стоял Гулин стрелковый полк, в сторону Волги проносились вражеские эскадрильи. Ночью и днем не утихала за горизонтом канонада: на улицах и площадях города-героя шли небывалые в истории бои за каждый дом, за каждую пядь земли.

Редко-редко выдавался день, когда бойцам полка не приходилось отражать атаки, прятаться в укрытия от артиллерийского налета, а Гуле с подругами ползти под обстрелом к оставшимся на ничейной полосе поля боя раненым красноармейцам.

В короткие и редкие промежутки между контратаками солдаты торопливо чистили оружие, брились, приводили в порядок обмундирование — чинили порванные шинели и гимнастерки, смывали с себя пороховую копоть — и писали домой письма.

— Закругляйтесь, товарищи! В другой раз допишете. Войдите в мое положение: до станции три часа добираться, а тут еще в соседний взвод надо почту отнести. Закругляйтесь! — просил почтальон.

Бойцы молча продолжали заполнять странички из тетрадей, блокнотов. Каждый знал, как ждут его письма в тылу, как будут рады родные узнать, что их отец, брат, муж жив и продолжает воевать. Знал это и почтальон. Но, прислушиваясь к артиллерийской канонаде, продолжал торопить бойцов и говорил, что уйдет, не дождавшись их писем.

— И ты, санинструктор, закругляйся, — напомнил почтальон Гуле. — Все зараз не опишешь. Ставь точку и сдавай письмо.

— Сейчас, — не поднимая головы, ответила Гуля.

Она сидела в траншее на снарядном ящике неподалеку от тупоносого орудия и продолжала писать на почтовой открытке, выстраивая строчку за строчкой.

«…В боевых делах я, ей-богу, на рожон не лезу. Сначала взвешиваю все обстоятельства и, если нужно, лишь тогда лезу. Двух фрицев убила, когда была в разведке и немецкие автоматчики чуть было нас не окружили. Я уже писала, что на праздник седьмого ноября уложила в бою одного фашиста. Так что сейчас на моем счету уже трое…»

С белесого неба падал крупный снег. Снежинки садились на бумагу и таяли, размывая чернила.

«…Если в скором времени письма от меня будут приходить реже, не волнуйся — значит, много дел…»

Гуля вспомнила, что в последнем письме отец просил ее сообщить свой адрес. По четырехзначной цифре полевой почты было невозможно узнать, где находится дочь: под Курском, под Воронежем или еще где.

Гуля задумалась.

Отец, конечно, знает по сводкам Совинформбюро, газетам и радио о начале битвы, на Волге. Не будет большой бедой, если он узнает, что в этой битве участвует и его дочь. Но как написать об этом? Сообщить местонахождение своей части нельзя — это военная тайна.

Гуля уже было решила не мучать себя и отдать почтальону открытку, как, неожиданно вспомнив, что в детстве отец звал ее Дотькой, приписала:

«Получила письмо от Дотьки. Она живет в Паншино Сталинградского района. Покуда никуда не эвакуируется. Пишите ей. Целую вас крепко.

Гуля».

— Получай, — сказала Гуля почтальону и протянула ему открытку.

— Москва, Сивцев Вражек… — вслух прочел почтальон адрес и, пряча открытку в сумку, добавил: — Доставят в сохранности. Не сомневайся…

И письмо пришло в Москву, на улицу Сивцев Вражек, в дом и квартиру, где в детстве жила Гуля. Оно пришло 24 ноября тысяча девятьсот сорок второго года. Об этом сообщает густой почтовый штемпель. Пришло в тот день, когда в бою за высоту 56,8 погибла младший сержант, санитарный инструктор 214-й дивизии Марионелла — Гуля Королева…

Вот события того дня, записанные по воспоминаниям свидетелей подвига Гули ее однополчан — начальника артиллерийского дивизиона майора Прозорова, медсестер Клавы Семиловой и Зинаиды Сачковой, командира полка Хохлова и парторга полка капитана Седуры.

…24 ноября 1942 года.

В 8.30 утра полк начал наступление на опорный пункт врага высоту, помеченную на картах цифрой 56,8.

Раньше всех до высоты дошли бойцы первой роты. В траншеи полетели гранаты, бутылки с горючей смесью. И, не выдержав натиска, враг отступил.

Но мало было лишь захватить высоту — серый холм на бескрайной донской степи, — надо было и удержать ее. Тогда на помощь первой роте пошли еще двенадцать бойцов. Среди этих двенадцати была и Гуля Королева.

Одну за другой отбивала горстка советских бойцов яростные атаки: враг во что бы то ни стало старался вернуть высоту. Одна, вторая, третья… И каждая из атак врага захлебывалась в ответном огне. Когда кончились мины, траншеи начали минировать связками противотанковых гранат.

В 11.00 прервалась связь с командным пунктом. Был убит командир роты. Во время очередной, четвертой, атаки Гулю ранило в ногу осколком снаряда. Но она осталась в цепи, перевязывала раненых, время от времени отстреливаясь от наступающих фашистов.

С противоположного холма — высоты «Артиллерийской» под прикрытием танков ползли фигуры в серо-зеленых шинелях.

Шел двадцатый час обороны…

Кашлянул и замолк пулемет — кончились патроны.

На высоте в живых осталось всего шестеро. Враг был уже совсем близко.

И тогда, поднявшись из окопа, Гуля повела бойцов в атаку.

— Гуленок! — крикнула медсестра Зина Сачкова, увидев, как, споткнувшись, Гуля упала в снег.

Перепрыгивая через скованные морозом, звенящие под сапогами комья земли, Зина бросилась к подруге.

Гуля лежала на краю снарядной воронки, не выпуская из рук автомата…

— Ничего, ничего… — успокаивала она Зину, когда та закончила делать ей перевязку. — Не волнуйся — все будет хорошо…

Зина не ответила. Она сразу поняла, что раны у Гули серьезные: одна пуля прошла навылет сквозь правую руку, другая задела голову, третья попала в грудь…

С низкого мутного неба кружил снег. Он садился на развороченную взрывами землю, падал за воротник расстегнутой гимнастерки, усаживался на ресницах и бровях.

Впереди, за высотой «Артиллерийской», раздавались беспорядочные выстрелы. Это бойцы подоспевшего второго батальона занимали укрепления врага.

— А я вчера от мамы письмо получила… — продолжала говорить Гуля. — Пишет, что Ежик мой в доме все вверх дном переворачивает, а чайные ложки норовит в валенки спрятать… Вот вернусь домой, а он меня и не узнает…

Налетел ветер. Он погнал по степи сухой снег, кинул в лицо горсть колючих снежинок… Гуля не смахнула их. Она смотрела в морозное, нависшее над головой небо широко открытыми глазами…

Спустя неделю в газете «Известия» была опубликована небольшая заметка. Она называлась «Между Доном и Волгой».

«В тяжелый момент мы попали в часть, где заместителем командира по политической части майор Клочко. Тут хоронили любимицу части санинструктора Марионеллу Королеву, которую все бойцы звали ласково Гулей.

В дни наступления она спасла жизнь десяткам раненых бойцов. Когда у одной из сильно укрепленных высот наших бойцов остановила сплошная стена огня, вдруг раздался звонкий голос Марионеллы:

— Бойцы, на штурм!

Королева первой поднялась во весь рост. И мгновенно все бойцы рванулись вперед.

Может быть, позднее, когда полностью будет очищена приволжская степь от врага, ныне безымянной высоте будет присвоено имя одной из героинь наступления, имя Марионеллы Королевой».

Гулю похоронили на следующий день, вечером 25 ноября, неподалеку от командного пункта. Вместе с Королевой в братскую могилу опустили погибших при обороне высоты командира артиллерийского полка майора Алексея Топлина и командира отделения истребительного артдивизиона Кошкина.

— Огонь! — скомандовал начальник артиллерийской дивизии майор Прозоров, и десять залповых салютов прогремели над могилой и хутором Паншино.

Второго декабря тысяча девятьсот сорок второго года в полку был объявлен приказ командующего армией:

«В боях с немецко-фашистскими захватчиками исключительное мужество и геройство проявила санитарный инструктор полка младший сержант Марионелла Королева. Первое время она выступала на сцене перед бойцами и командирами, художественным словом и песней звала их к борьбе с ненавистным врагом нашей Родины. Но когда дивизия вступила в бой, Королева сменила профессию артистки на санинструктора.

За время боевых действий бесстрашная комсомолка спасла жизнь более 100 бойцам и командирам, из них 50 человек переправила через Дон на восточный берег.

В бою за высоту 56,8, следуя примеру бесстрашных героев, в критический момент она подняла бойцов и повела их в атаку. Будучи дважды раненной, Королева не оставила поля боя, заявив товарищам: «Я больше всего боюсь, чтобы меня не сочли трусом».

Приказываю: за боевые заслуги и самоотверженную борьбу с врагом зачислить Королеву Марионеллу Владимировну почетным красноармейцем стрелкового полка».

А еще спустя два месяца в полк пришел наградной лист.

«За беззаветную храбрость и героизм в борьбе с немецкими оккупантами приказом по войскам Донского фронта наградить посмертно санинструктора Королеву Марионеллу Владимировну орденом Красного Знамени».

В те морозные февральские дни 1943 года, когда по всему миру разнеслась радостная весть об успешном наступлении на Волге советских войск и окружении под Сталинградом фашистской армии Паулюса, бойцы стрелкового полка, где прежде служила Гуля, шли в бой на врага с песней о своем однополчанине — санинструкторе. Песню эту написал земляк Гули, известный украинский поэт Максим Рыльский.

О девушке страны родной
Мы нынче песнь поем.
Она бойцов вела на бой
И умерла бойцом.
Идет, шумит великий час — 
Священная война,
Марионеллы нет средь нас,
Ушла навек она.
Но в сердце каждого бойца
Слова ее горят:
«Идти отважно до конца
И не глядеть назад!
И в день, когда заря взойдет
Над Родиной святой,
Тебя прославит весь народ,
Товарищ боевой».

Бойцы пели эту песню, и им казалось, будто в одном с ними ряду, в одной боевой цепи по-прежнему идет в бой на врага и русоволосая Гуля…

Не забудем никогда!

Именем солнца,
именем Родины клятву даем. 
Именем жизни
клянемся
павшим героям:
то, что отцы не допели, — 
мы
допоем!

Когда были прочитаны письма Гули, те, что она писала в детстве, и самые последние, фронтовые, я снова поехал в степной хутор Паншино.

И случилось так, что в Паншино я попал в день рождения Гули, 9 сентября.

Знакомая проселочная дорога привела меня к молодым яблоням у гранитного обелиска. Я отворил калитку и ступил в тень.

На этот раз у могилы Гули была не одна девочка, а много школьников. Одни из них были в пионерских галстуках, другие — с пятиконечными, яркими, как огоньки, звездочками на груди.

— «Я, юный пионер Советского Союза…» — громко говорила высокая девочка в белом переднике, а малыши-октябрята дружно повторяли за ней:

— «Я, юный пионер Советского Союза…»

— «…перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: горячо любить свою Советскую Родину, жить, учиться и бороться, как завещал Великий Ленин, как учит Коммунистическая партия!».

Было удивительно тихо.

Умолк даже ветер, до этой минуты гулявший по степи и клонивший к земле траву.

Степь словно прислушивалась к пионерской клятве.

— «…Как завещал Великий Ленин, как учит Коммунистическая партия!» — звучали в степной тиши звонкие ребячьи голоса.

В Паншинской восьмилетней школе это стало давно хорошей и доброй традицией: каждый год в день рождения Гули у ее могилы принимать в пионеры тех, кто достоин носить на груди галстук цвета утренней зари.

Октябрята дают клятву на верность Родине и Коммунистической партии девушке-героине, чье имя носит их школа и пионерская дружина…

Я провел в хуторе весь день. Побывал в библиотеке имени Гули Королевой, которую подарили хутору Владимир Данилович Королев и его товарищи по работе в театре, зашел в пионерскую комнату школы, где на стене висел знакомый портрет Гули…

В тот день, 9 сентября, я услышал от старожилов хутора одну небольшую историю, случившуюся в донской степи в минувшую войну. Может быть, это была легенда, а быть может, и быль. Вот эта история.

…Их было шестеро. Вторые сутки, окопавшись в иссушенной ветрами придонской степи, они сидели в тесном окопе на безымянной высоте и отбивали атаки врага.

К концу вторых суток кончилась вода.

— За высотой — река, — сказал лейтенант, — за высотой — вода. Кто пойдет?

Шестеро молчали. Наконец встал один солдат. Он пристегнул к поясу фляжку и молча перелез через бруствер.

Солдат дополз до Дона, набрал в помятую алюминиевую фляжку воды и лишь затем, окунувшись с головой, начал жадно пить.

А напившись, пополз назад, к высоте.

Когда до окопа осталось всего несколько метров, над степью предательски вспыхнула ракета.

Солдат прижался к земле, но было поздно: одна из пуль пробила фляжку, и из нее по земле потекла струйка воды.

Тогда, поднявшись во весь рост, солдат побежал к окопу. В руке он держал фляжку, зажимая пальцем пробитую в ней пулей дыру.

Добежав до окопа, солдат скатился в него и протянул фляжку лейтенанту. На дне ее остался всего лишь один глоток воды.

Лейтенант припал к фляжке истрескавшимися губами и тут же передал ее соседу.

Фляжка обошла четверых и вернулась к солдату, что полз за водой к Дону.

На дне ее был все тот же глоток воды…

«Кто знает, — подумалось мне, — может, эта история о глотке воды и крепкой солдатской дружбе случилась при взятии последней в Гулиной жизни высоты…»

В тот же день Валя Макарова и Анисья Тимофеевна Гераскина, жительницы хутора Паншино, в доме которых в 1942 году жила Гуля, проводили меня в степь на прославленную высоту 56,8.

Это был холм, поросший сожженной солнцем травой и ковылем, с обвалившейся старой траншеей и рядом — воронками от снарядов.

День шел на убыль. Солнце катило на запад. И там, где кончались голубые степи, а синеватая полоса придонских садов сливалась с небом, разгорались яркие всполохи.

Я смотрел на пламенеющий горизонт и думал, что Гуля Королева отдала свою жизнь за то, чтобы на земле всегда были вот такие тихие закаты, чтобы степь не глохла от взрывов и канонад и чтобы мальчишки и девчонки знали о войне лишь по фильмам да книгам об ушедших в бессмертие героях.

________________________________________________________________________________

Публикуется по итогу оцифровки книги: Мишаткин Ю.И. Письма без марок. Рассказы о письмах Гули Королевой. — М: Молодая гвардия, 1964. — C. 3-61.

________________________________________________________________________________