200 дней в боях

Высота 56,8

Бои за высоту 56,8

Перегруппировка в дивизии была закончена к указанному сроку; 780-й и 776-й стрелковые полки заняли свои участки, составляя первый эшелон дивизии. 780-у полку предстояло наступать на высоту 56,8, а 776-му — левее его. В центре за ними был поставлен 788-й стрелковый полк. Созданные артиллерийские группы стояли на огневых позициях в полной готовности. Учебный батальон дивизии составлял резерв командира дивизии.

Дивизия, подготовившись к наступлению, ожидала приказа. Ее воины, услышав 19 ноября раскаты мощной артиллерийской подготовки войск Донского фронта, прокричали в траншеях громкое «Ура!». Это вызвало тревогу у врага. Наблюдение показало его оживление в обороне: слышны были громкие команды, распоряжения.

Томительное время наступает в последние часы перед атакой. В первые дни войны мне приходилось трижды водить боевые порядки в атаки, и каждый раз последний час перед атакой казался очень продолжительным и уж слишком томительным.

И вновь, как и в первые дни войны, а затем и в боях на дальних подступах, мысль «скорей бы» и чувство внутреннего беспокойства «как-то она пройдет?» — точно назойливая муха, все чаще и чаще появлялась в голове. Ведь сколько разных неожиданностей таит в себе всякий бой.

В эту ночь не спалось. Появившееся у меня несколько дней тому назад недомогание усилилось. Чувствовались повышение температуры, слабость организма. «Правильно сказал Рухлин — начальник санслужбы дивизии, что желтуха может меня свалить», — подумал я. Только к концу ночи удалось немного вздремнуть.

И вот настал решающий момент. В это прохладное, хмурое утро 22 ноября 1942 года в 7 часов 30 минут началась артиллерийская подготовка. Воздух наполнился грохотом от стрельбы артиллерии, минометов, его дополняли разрывы мин и снарядов. Мы наблюдали, как вырванные клочья земли разбрасывались в стороны. От этого на поверхности, покрывшейся за ночь белой изморозью, образовались большие черные пятна, глубокие воронки.

Наши саперы, прикрываясь огнем артиллерии и минометов, проделывали проходы в проволочных заграждениях у подножья высоты 56,8 и обозначали флажками обезвреженные участки в минных полях. Зашевелилась и наша пехота: роты, батальоны 780-го и 776-го стрелковых полков, составлявших первый эшелон. Они продвигались вперед к исходному рубежу для атаки противника.

— Начарт, маловато огня, — заметил я. — И авиации нет.

— Да, товарищ генерал, мало и нет надежды на усиление, — ответил майор Прозоров, хорошо знавший положение дел.

Враг таинственно молчал. Наши стрелковые подразделения выдвинулись на исходную линию для атаки, когда я услышал: «Товарищ генерал, дана команда эрэсам!» Это доложил начартдив. И вслед за этим, ровно в 8 часов 30 минут, последовал залп «РС». Это был сигнал для перехода в атаку.

Придонская степь оживилась. Войска боевых порядков двух наших полков по этому сигналу, поднятые своими командирами и политработниками, с лозунгом «За Родину!» и с несмолкаемым «Ура!» ринулись в атаку.

Сердце так сильно застучало, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Для дыхания не хватало воздуха. Это продолжалось до тех пор, пока мы не увидели, как стремительным броском, проскочив расстояние, которое разделяло нас с противником, славные воины полков Хохлова и Шумеева, одни при помощи досок, щитов, шинелей, другие, используя проделанные саперами проходы в проволочных заграждениях в три кола, ворвались в траншею переднего края обороны противника. Необычайную радость и облегчение принес нам этот первый успех прорыва.

Комполка 780-го подполковник тов. Хохлов Н. Ф. доложил по телефону:

— В первую траншею противника ворвались.

— Вижу. Передавайте воинам благодарность. Развивайте успех. Желаю победы.

Вскоре и комполка 776-го подполковник тов. Шумеев П. И., обычно робкий как в делах, так и в докладах, на этот раз с особым подъемом доложил, что его полк прорвал передний край обороны противника и что идет рукопашная в траншеях и в окопах.

Но этот первый небольшой успех не получил развития. Бой в самом начале стал принимать замедленный, затяжной характер. В силу слабой плотности нашей артиллерии, огонь ее не только не разрушил траншеи, но и не подавил огневой системы вражеской обороны. Огневые точки, молчавшие во время нашей артиллерийской подготовки, теперь ожили и открыли огонь. К тому же, наши соседи — справа 120-я, слева — 49-я стрелковые дивизии — не продвинулись ни на метр. Противник использовал этот разрыв и сосредоточил огонь по флангам нашей дивизии, нанося нам чувствительные потери.

В отчете 24-й армии [ЦАМО, Ф. 320, оп. 224904, с д. 11. Запись первого дня операции и выводов по ней.] о результатах первой атаки сказано, что в первый день только 214-я стрелковая дивизия продвинулась на 2 километра, а ее соседние дивизии залегли перед проволочными заграждениями противника.

В этот день начальник штаба 120-й стрелковой дивизии тов. Хильческий в оперсводке № 26 донес, что начатая дивизией атака была встречена сильным огнем из всех видов стрелкового оружия. Части дивизии залегли у проволочного заграждения противника [ЦАМО, Ф. 1274, г. 42, оп. 140599, стр. 106.].

Фланкирующий огонь по нашим боевым порядкам беспрепятственно вели и огневые средства 384-й пехотной дивизии противника, расположенные на правом берегу Дона. Для авиации погода оказалась нелетной. Плотности артиллерийских и минометных средств в 40 стволов на километр фронта было явно не достаточно для подавления огня обороны, которая создавалась в течение трех месяцев. Я позвонил командиру 120-й дивизии полковнику Джахуа. Едва сдерживая себя, спросил:

— Как же можно, «соседушка», так подводить наступающих рядом с вами? Ведь мы неплохо увязали взаимодействие и вдруг?

— Да вот так получилось, — ответил он с сильным грузинским акцентом.

— Какой вы равнодушный, подвели всю армию, сорвали наступление и так спокойно рассуждаете? Надо же предпринимать какие-то меры, вплоть до того, что самим пойти в боевые порядки и повести в атаку.

— Видите ли, не поднялись люди, застряли перед проволокой под огнем.

Тут меня прервал полковник тов. Соболь:

— Николай Иванович, дай я с ним поговорю, — сказал он.

— Слушай, Джахуа, что случилось? Почему не атакуете? — Ему что-то ответил Джахуа. — Ну, это ты брось, люди вашей дивизии такие же, как и нашей, все дело в… — Опять, видно, перебил его Джахуа. — А если я пойду и подниму в атаку людей вашей дивизии? — «Попробуй», — наверно ответил ему Джахуа. — Ну хорошо, раз ты не возражаешь и сердится не намерен, я попробую, — громко сказал товарищ Соболь и положил трубку. — Пойду в левофланговый батальон дивизии Джахуа, организую атаку для захвата им высотки, — сказал он, повернувшись ко мне.

Взяв несколько человек из разведроты, в том числе, конечно, и своего ординарца тов. Игошева, он вышел из блиндажа. Зная хорошо складки местности, ходы сообщения, расположение траншей, тов. Соболь вскоре достиг левофлангового батальона 538-го стрелкового полка 120-й стрелковой дивизии.

С задачей, которую взял на себя комиссар нашей дивизии, он справился успешно. Вместе с командиром батальона, командирами рот, подготовив все для наступления и атаки, с лозунгами: «За Родину!», «За партию!» — они подняли батальон и повели его в наступление. Батальон овладел высотой, которую мы назвали «Артиллерийской». Правда, ночью противник выбил их с нее, так как батальон и полк не закрепили успеха. Но было доказано, что при соответствующей организации, своевременно предпринятой, — успеха можно добиться.

Что касается 49-й дивизии, находившейся слева от нас, то оказалось, что она не подготовилась для наступления. За это в тот же день командир генерал Черников был отстранен от должности. Сердце наполнялось тревогой.

Весь день, ни на миг не утихая, длились кровопролитные бои в обороне противника. За траншеи и в траншеях, за окопы и в окопах, в ходах сообщения, за блиндажи, дзоты происходили ожесточенные рукопашные схватки. Наступательный порыв наших бойцов был исключительный, но и упорство врага тоже было отчаянное, сопротивление — яростное. Захваченные в плен гитлеровцы показывали на допросах о том, что с них взяли подписки, что если они отступят или сдадутся в плен, их семьи в Германии будут расстреляны.

Невиданный доселе траншейный бой развернулся с огромной силой и в полном объеме. Нашим воинам пришлось вести его за каждый клочок земли, овладевать каждым метром траншей, ходов сообщения, окопов, не говоря уже о блиндажах, огневых точках.

Траншейный бой развивался и проходил примерно так: во время обстрела траншеи обороняющие его укрывались в убежищах, оставляя наблюдателей. С прекращением обстрела или с переносом огня в глубину по сигналу или команде оставленного в траншее наблюдателя — все выбегали из убежищ, из укрытий и занимали свои места. В это время наши подразделения, преодолевая огневое сопротивление; атаковали противника, врывались в его траншеи или окопы, предварительно забросав их гранатами, и в рукопашной схватке уничтожали оставшихся в живых. Тогда противник стремился изолировать захваченный участок, создавая баррикады-завалы из мешков с песком на изгибах траншей или ходов сообщения.

Нам приходилось организовывать захват следующего участка траншеи или хода сообщения. Намеченный для захвата участок держался под непрерывным огнем. В это время 2 — 4 смельчака под прикрытием огня ползком по краю траншей продвигались вперед. Достигнув завала-баррикады, они забрасывали этот участок гранатами, бутылками с зажигательной смесью. Иногда им помогали огнеметчики. Вслед за этим группа бойцов бросалась в атаку и захватывала участок. И так продолжалось до полного овладения траншеей, ходом сообщения или окопом.

Образец бесстрашия и ловкости показал лейтенант Илларионов В. И. Очутившись на участке траншеи, который гитлеровцы забрасывали ручными гранатами, он вступил в гранатный поединок. Бросаемые в него ручные гранаты он успевал схватывать на лету за деревянные рукоятки и возвращать их в траншею врага. Точно так же поступил и красноармеец тов. Калеганов.

Часто инициатива и личный пример решали дело. Так, ответственный секретарь партбюро 780-го стрелкового полка капитан Седура Л. Н. взял на себя командование 7-й стрелковой ротой, когда комроты выбыл по ранению. Он успешно провел четырехчасовой бой в траншеях противника, уничтожил при этом большое количество вражеских солдат, захватив троих в плен.

Поздно вечером ко мне подошел тов. Соболь. Вид у него был озабоченный.

— Что случилось, Алексей Федорович? — спросил я.

— Пропал Школенко…

— Что значит пропал, как пропал?

— Мне позвонил комиссар 780-го полка и доложил, что Школенко со своим взводом полковой разведки участвовал в первых боях. После рукопашной схватки в районе вражеской траншеи его не оказалось. Разведчики вернулись без него. Доложили, что дрался он отчаянно, много истребил фашистских вояк, а потом его как-то среди разведчиков вдруг не стало.

— Не может Семен Школенко пропасть. Потомственный шахтер, бывалый воин, на дальних подступах он отличился действиями в тылу противника, спас от расстрела группу красноармейцев, награжден орденом Красного Знамени. Прикажите Хохлову и Каре, пусть проверят, нет ли его среди раненых, среди тяжелораненых, пусть поищут на поле боя. Хорошенько пусть поищут.

Обе стороны понимали значение высоты 56,8 и «Золотого Рога» как ключевых. Мы стремились овладеть ими, и тогда оборона врага здесь рухнет. Противник стремился удержать их в своих руках во что бы то ни стало, и тогда оборона его здесь будет держаться, прикрывая переправы. Поэтому разгоревшиеся жаркие бои за высоту 56,8 не ослабевали ни днем ни ночью. Преодолевая сопротивление, отвоевывая у врага метр за метром, наши приближались к этой высоте, и только к исходу дня 22 ноября, когда уже все силы 780-го полка были брошены в бой, а я двинул свой резерв — 788-й полк для содействия 780-му полку, высотой 56,8 мы овладели. При этом комполка 780-го доложил:

«Первыми на высоту ворвались батальон Плотникова и рота лейтенанта Муравяна. Они и водрузили красные флаги и направили вам первые трофеи: станковых пулеметов — 12, ручных — 7, винтовок — 60, автоматов — 40 и много другого имущества».

Позже стало известно, что лейтенант тов. Муравян М. Г., сын Армении, комсомолец, показал пример бесстрашия в рукопашной схватке, происшедшей в траншее врага. Он лично истребил 10 гитлеровцев. Получив контузию, т. Муравян не покинул поле боя, продолжал командовать ротой, которая отбила несколько контратак противника и удержала захваченный ею район до подхода подкрепления.

— Иван Федорович, это прекрасно, но трофеями не увлекайся. Продвигай батальон Плотникова на южные склоны высоты, закрепи ее за собой хотя бы спецподразделениями полка. Четвертой роте Муравяна, батальону Плотникова передайте благодарность и пожелания дальнейших побед.

— Я приму необходимые меры.

— Много ли истреблено врагов? Есть ли пленные?

— Уничтожено не менее 500 гитлеровцев, в некоторых местах траншеи доверху забиты трупами. Только на восточных скатах высоты 56,8 насчитывается около 90 вражеских трупов, а в плен захватили лишь двух вражеских солдат 76-й дивизии.

Вслед за этим и я доложил командарму о результатах дня.

Но порадоваться успеху нам почти не пришлось. Противник под давлением войск армии генерала Батова П. И., наступавшей от Клетской на юг, снял 384-ю пехотную дивизию с правого берега Дона и бросил против нас. Совместными усилиями этой и 76-й дивизиями гитлеровцев удалось выбить наших ночью на 23 ноября с высоты 56,8, и она опять оказалась в руках врага.

На следующий день, 23 ноября, силы нашего наступления наращивались: командованием фронта в бой был введен 16-й танковый корпус генерала Маслова. Как после стало известно, из 105 танков, которые он имел [ЦАМО, Ф. 320, оп. 224904, д. 11, листы 12 и 38.], около пятидесяти вводилось в нашей полосе.

Собственно, и узнали-то мы о вводе танков при следующих неблагоприятных обстоятельствах. Поздно вечером 22 ноября начартдив подполковник тов. Прозоров доложил мне, что возложенная на нас ранее задача артиллерийского обеспечения ввода в прорыв 16-го танкового корпуса с рубежа балки Герасимова изменяется. Корпус начнет действовать с 7-00 завтра, то есть 23 ноября, с рубежа, занятого нами.

Я приказал командирам полков использовать ввод танков, подготовить бросок рот за ними, как только они выйдут на линию боевых порядков. А дивинженеру приказал организовать подготовку проходов и обозначить их в минных полях при прохождении танков через них. Мы рассчитывали на безусловный успех, но наши надежды не оправдались. Вот что произошло утром 23 ноября.

— Что-то непонятное творится: смотрите, кто-то из наших артиллеристов кладет снаряды в районе наших боевых порядков и позади их, — обратил я внимание начартдива и комиссара.

— Не может быть, чтобы наши. У всех батарей и дивизионов, поддерживающих эти полки, командиры находятся совместно с пехотными командирами, имея к тому же передовых наблюдателей в боевых порядках пехоты.

— Пошли наверх, посмотрим, — и мы быстро выскочили из блиндажа. Снаряды действительно летели над нашими головами, позади нас были слышны выстрелы.

Посмотрев назад, мы увидели, как от Паньшино танки, развернувшись вдали от наших наступавших подразделений, видимо, сразу потеряли ориентировку и, не пройдя еще наших боевых порядков, открыли огонь. Некоторые снаряды разрывались в районе боевых порядков наших подразделений. Я и товарищ Соболь с поднятыми кулаками бросились навстречу танкам. В одном из танков оказался командир. Мы ему показали рубеж, на котором находятся наши подразделения, и сказали, что проходы в минных полях обозначены красными флажками. Нам удалось исправить положение.

Возвращаясь на наблюдательный пункт, мы встретили генерала-танкиста. Он оказался командиром 16-го танкового корпуса.

— Товарищ генерал, — обратился я к нему, — нельзя же так действовать, давайте согласуем, увяжем выполнение задач.

— Ну вас к чертовой матери, — раздраженно произнес он, — у вас своя задача, у нас своя. Будем действовать каждый по-своему.

— Вот так здорово, — изумленно произнес я.

Удивленный ответом генерала Маслова (он кем-то или чем-то был очень недоволен), я немедленно позвонил командарму и доложил обо всем происшедшем.

Но этим дело не кончилось. Выдвигаясь, танкисты не рассмотрели подготовленных проходов в минных полях, хотя на постах стояли саперы, и часть танков подорвалась на минах.

— Товарищ Важеевский, — подозвал я к себе дивинженера, — что же это происходит на минных полях?

— Вижу, товарищ генерал, но танки не идут в приготовленные для них проходы, которые обозначены флажками, видимыми отсюда, а кроме того, в каждом из них стоят на постах саперы, показывающие путь. Некоторые из них уже ранены по два раза, но своего поста не покинули.

— Невиданное безобразие. Вызовите командира полка Шумеева, — приказал я. — Павел Иванович, как же так получается, что наши танки подрываются на наших же минах? — спросил я Шумеева.

— Сущий беспорядок, — взволнованно ответил он. — Мой заместитель по политчасти майор Омеров выскочил на этот участок и скомандовал: «Коммунисты! Поднимите каски на штыки и этим покажите танкистам проходы в минных полях». После этого дело несколько улучшилось. С командиром танковой бригады товарищем Кузнецовым мы увязываем взаимодействия.

Вскоре примчался командарм. В возбужденном состоянии, не сдерживая себя в выражениях, он обругал генерала Маслова и потребовал у него танк: «Я сам поведу твои танки в атаку» — заявил он, видя, как танки корпуса генерала Маслова, выдвинувшись на рубеж высоты 56,8, остановились, открыли огонь с места и сами оказались под огнем противотанковых средств противника, неся большие потери.

Момент внезапности ввода танков был потерян, время — упущено. Оборона противника на ее глубину до хутора Вертячего осталась непрорванной, а ближайшая задача — невыполненной.

Неподготовленное вступление в бой 16-го танкового корпуса и неорганизованные действия его бригад и отдельных экипажей — мало чем усилили боевые порядки на главном направлении 24-й армии и не внесли сколько-нибудь существенных изменений в обстановку по выполнению ее задач [ЦАМО, ф. 320, оп. 224904, с д. 11. Боевые действия 24-й армии в районе Сталинграда.].

В этих условиях, как автору стало известно уже после окончания войны, 23 ноября в адрес командарма 24 из Москвы от Верховного Главнокомандующего последовал упрек в том, что «Галанин вяло наступает», и требование «чтобы Вертячий был взят 24 ноября».

Все это подействовало на генерала Галанина. На третий день наступления армии, т. е. 24 ноября, он усилил ударную группировку армии вводом из резерва 84-й стрелковой дивизии, которая начала действия между нашей и 49-й дивизиями в направлении высоты 61,5 — юго-восточная окраина Вертячего. Но эта дивизия, овладев первой линией окопов, была остановлена огнем противника из опорного пункта «Золотой Рог».

В это время 776-й стрелковый полк нашей дивизии, действуя совместно с танковой бригадой, овладел одной высоткой, что в километре на северо-восток от «Золотого Рога». 788-й стрелковый полк, ввод которого в бой был подготовлен нами на наблюдательном пункте Хохлова, вместе с 780-м полком, взаимодействуя с несколькими танками, вновь организовал атаку, которая увенчалась некоторым успехом — часть высоты 56,8 опять оказалась в наших руках.

Позже выяснилось, что в силу того, что вражеский огонь не был подавлен, в тяжелом положении оказался 788-й стрелковый полк сразу же, как только он еще свежий вступил в бой. Командира его подполковника Ивана Александровича Горбачева, который только что вернулся после ранения из госпиталя, особенно беспокоило отсутствие связи со вторым батальоном майора Бикчурина.

Командир батальона, малоопытный в боях, в условиях осложнившейся обстановки, по-видимому, не смог сохранить управления боем и потерял связь с полком.

Позвонив в первый батальон капитана Дюсметова, тов. Горбачев застал там своего заместителя по политчасти капитана тов. Абрамовского А. В., изложил ему обстановку.

Тов. Абрамовский, почувствовав беспокойство комполка, ответил, что он сейчас же проберется во второй батальон и выяснит на месте положение дел. Молодой, храбрый, предприимчивый политработник, Анатолий Васильевич Абрамовский всегда выполнял данное слово.

В батальоне майора Бикчурина он увидел безотрадную картину: многие командиры выбыли из строя, комбат контужен, управление батальона нарушилось. Противник, воспользовавшись этим, контратаками кое-где выбил наших из захваченных позиций. В этих условиях тов. Абрамовский взял на себя командование, организовал людей и вместе с командиром артбатареи, старшим лейтенантом Алтуховым поднял батальон и повел его в бой. Стремительной атакой враг был отброшен. Батальон не только восстановил положение, но и успешно продвинулся вперед. Тов. Абрамовский командовал батальоном несколько дней, пока не пришла смена. Вскоре он за этот подвиг был награжден орденом Красного Знамени.

О том, что противник проявляет исключительное упорство и настойчиво бросает все возможное для того, чтобы удержать высоту 56,8, подтверждали и пленные. Они показали, что для того чтобы задержать наше наступление на Вертячинском направлении, командующий 6-й немецкой армии Паулюс бросил сюда все, что было возможно, не только 178-й пехотный полк, но различные специальные части, в том числе транспортный отряд, саперный батальон, штурмовой отряд специального назначения, 176-й противотанковый дивизион и т. д.

На следующее утро позвонил командир 780-го полка Хохлов. Он доложил: «Противник отбил у нас северо-западные скаты высоты 56,8».

— Как же это получилось?

— Мы не успели закрепиться и подтянуть орудия. Противник обрушил на нас весь свой огонь. Одновременно дал отсечный огонь необычайной силы с правого берега нам во фланг. После этого последовала сильная контратака пехоты с танками и самоходными орудиями. Наши понесли большие потери, и высота 56,8 оказалась в руках врага.

— Вы не учли опыта и ошибок первого дня: не организовали преследования врата, трофеи начали подсчитывать, а успех не закрепили и с соседними частями не увязали своих действий. А теперь? Теперь ваш полк оказался в невыгодном положении у подножия высоты. Надо готовить новый штурм, собирать силы, подумать, поискать возможные новые варианты. Относительно усиления вашего полка приму меры.

Иногда удается такой денек, в котором одна неприятность следует за другой. Не успел я осознать все происшедшее, как получил новую тяжелую весть.

— Николай Иванович, — негромко сказал комиссар, — получено сообщение о том, что погибла Гуля Королева.

— Как же это случилось? — спросил я, почувствовав, как сердце с болью сжимается в груди.

— Она, закончив перевязку комбату Плотникову, сама при этом была ранена. Но увидев, что одна рота батальона капитана Плотникова откатывается от высоты 56,8 по ее склону, бросилась ей навстречу, остановила и повела в контратаку, но сама была смертельно ранена.

Вот ведь какое несчастье! И в моем воображении представилась высокая, стройная, с энергичным веселым взглядом молодая мать, настойчиво умолявшая принять ее добровольцем в дивизию. Получив от одного из райвоенкоматов направление, она оставила на попечение своей матери ребенка и явилась в дивизию. Гуля Королева вскоре завоевала всеобщее уважение как хороший массовик, мастер художественного слова. Затем уже на фронте она проявила храбрость, выдержку, мужество, умение найти себя в любой обстановке. Вспомнился и вечер встречи с башкирской делегацией, на котором она так проникновенно декламировала. И вот теперь ее нет в живых.

Ныне, вспоминая о Гуле Королевой, следует сказать, что как героиня битвы на Волге, она навсегда вошла в историю. Правительство наградило ее орденом Красного Знамени. Поэтесса Елена Ильина написала о ней книгу «Четвертая высота». М. Рыльский отозвался на смерть Гули песней. Местком и парторганизация Московского государственного камерного театра, где отец ее Королев В. Д. был режиссером, проявили инициативу в создании в Паньшино библиотеки имени Гули Королевой. Комсомольская организация взяла шефство над ее могилой и любовно ухаживает за ней. В приказе по дивизии она зачислена в списки полка почетным красноармейцем.

Вспомнился и капитан Иван Антонович Плотников, — молодой, худощавый, очень подвижной офицер. Он был известен всей дивизии. Три месяца тому назад его батальон, проявляя исключительную стойкость, удерживал в течение нескольких суток плацдарм, обеспечивая переправу дивизии через Дон. Теперь батальон, наступая на главном направлении на высоту 56,8, вел многодневные напряженные наступательные бои.

Руководя этими боями, воодушевляя бойцов личным примером, появляясь на наиболее опасных участках и в наиболее критические моменты, капитан Плотников в одном из таких жарких боев погиб.

По соседству с Плотниковым действовал батальон майора Ивана Иосифовича Кошелева. В противоположность Плотникову он был очень спокойным и, казалось, медлительным офицером. Однако он всегда успевал все делать ко времени. Мужество и храбрость он проявил еще в августовских боях на Дону. Тогда батальон его дрался против двух батальонов противника, положение создалось сложное, и товарищ Кошелев личным примером воодушевлял бойцов. Даже очутившись в окружении, он спокойно уничтожал врага и успешно вырвался из окружения.

Время перевалило далеко за полдень. В нашем блиндаже было сумрачно. В небольшие окошечки проникало мало света. Начальник оперотделения и начальник строевого отделения сидели и обсуждали положение дел. Нас интересовал главный вопрос — о людях, о пополнении дивизии.

После каждого боя в строю остается все меньше и меньше людей. За 24 ноября потеряли более 500 человек убитыми и ранеными. Это вдвойне тяжело переживать потому, что дивизия больших успехов не добилась. Я ломал голову над проблемой: где взять людей? Было ясно, что еще одно хорошее усилие — и рухнет оборона врага. Но для этого нужны силы. В моем распоряжении оставался только учебный батальон да несколько десятков человек можно было взять из комендантской роты.

Вошел начштадив подполковник Андрейко С. С. и сообщил, что нашей дивизии придается 10-я танковая бригада и 5-й заградотряд.

— Сколько танков в бригаде?

— Что-то совсем немного, вряд ли наберется штук пять [В бригаде оказалось всего лишь два танка.].

— А заградотряд?

— В нем около 150 человек для нас, и, кажется, человек 70 отдают 120-й дивизии.

— Тоже немного. Нужно искать резервы у себя.

Приказал тщательно проверить все службы тыла с тем, чтобы всех, кого можно взять в строй, кого можно заменить выздоравливающими — всех этих людей передать вечером в распоряжение командира учебного батальона.

Мы уже имели возможность убедиться в том, что многие из работников тыла, понимая создавшиеся трудности в частях дивизии при выполнении боевых задач, принимали участие в боевых действиях. Так, помощник по хозяйственной части 780-то стрелкового полка интендант третьего ранга товарищ Василий Саввич Соломенный с группой работников снабжения, закончив раздачу бутербродов и 100-граммовую норму водки воинам полка в боевых порядках (это они успешно выполняли ползком по-пластунски), включался в цепь, шел с нею или вел ее в атаку.

Здесь я прошу извинения у читателя, мне необходимо прерваться и рассказать о том, что в своих воспоминаниях бывший командующий 65-й армии генерал Батов Павел Иванович [П. И. Батов. «В походах и в боях». Воениздат, 1962 г., стр. 128, 129.] сообщил интересные эпизоды из жизни старого большевика товарища Соломенного В. С., упомянув при этом, что последний пострадал в 1937 году. Мне хочется добавить к этому о том, что Василий Саввич едва не пострадал и в 1942 году.

В то время наша дивизия находилась в составе 1-й Армии. Как-то мне было приказано ознакомиться с одним из укрепленных районов. Возвратившись из командировки, я пригласил к себе комиссара дивизии. Алексей Федорович, информируя о том, что произошло в дивизии за время моего отсутствия, сказал:

— Соломенного у нас забрали.

— Куда? На повышение?

— Нет. Арестовали.

— Почему, за что?

— Распоряжение Военного Совета Армии.

— Но мы ведь не можем оказать ничего плохого о Соломенном. Давай позвоним члену Военного Совета.

И вскоре в телефонной трубке послышался знакомый, несколько грубоватый голос дивизионного комиссара товарища Абрамова К. К. Я скороговоркой изложил ему свое недоумение, сомнение в достоверности виновности Соломенного и просьбу об отмене решения.

— Но ты пойми, Бирюков, что Соломенному предъявлено серьезное обвинение во вредительстве в деле снабжения полка, — ответил т. Абрамов.

— Константин Киркович, тут какое-то недоразумение. Перебои в снабжении полка происходили не по вине Соломенного. Более того, Соломенный в таких случаях проявлял исключительное беспокойство, заботу о людях и изыскивал возможности улучшить снабжение полка. Это он первым организовал производство отвара хвои и ввел как обязательное употребление его во избежание цинготных заболеваний и их предупреждения.

— Бирюков, он еще обвиняется в прошлых связях с левыми эсерами.

— Константин Киркович, насколько нам известно, эта связь длилась всего три дня в первые дни нашей революции. С тех пор прошло 25 лет. Мы знаем Соломенного как примерного хозяйственника только с хорошей стороны и просим, я и комиссар дивизии, пересмотреть ваше решение, отменить его и вернуть Соломенного в полк.

— Я могу доложить вашу просьбу Военному Совету только при том условии, если ты, командир дивизии, и товарищ Соболь, комиссар дивизии, поручитесь за Соломенного.

— Да, мы готовы поручиться и ручаемся за него, — доложили мы поочередно по телефону.

— Хорошо, так я и доложу.

На этом разговор закончился. Но волнение, беспокойство, вызванное этим неприятным для нас событием, продолжалось до тех пор, пока мы не получили сообщения от товарища Абрамова К. К. о том, что наша просьба Военным Советом удовлетворена. Соломенный освобожден из-под ареста и возвращен в полк. Мы облегченно вздохнули от этого приятного известия.

Ныне хочется сказать, что мы не ошиблись в оценке Василия Саввича. Он честно прошел через всю войну, на фронтах, был повышен в должности, служил в гвардейских частях и соединениях и награжден многими правительственными наградами.

После войны товарищ Соломенный успешно закончил Академию общественных наук, много работает над вопросами истории, являясь кандидатом исторических наук и в свои 70 лет еще достаточно работоспособен. Так нам удалось отстоять Василия Саввича.

А теперь продолжим наши воспоминания о боях за высоту 56,8. Подошел начартдив майор товарищ Прозоров П. Г. и негромко проговорил, что он получил донесение о гибели командира артполка майора Топлина. В ходе наступления одной роты в районе высоты 56,8 в ее боевых порядках произошла заминка, выбыл расчет станкового пулемета, рота залегла. Тогда майор Топлин лег за пулемет и открыл из него огонь. Нажим врага ослаб. Воспользовавшись этим, Топлин поднял роту и с лозунгом «Вперед, за Родину!» повел ее в атаку. В этот момент он был сражен вражеской пулей. Рота свою задачу выполнила.

Тяжелой утратой для нас была гибель замечательного советского офицера майора Алексея Евдокимовича Топлина. Совсем недавно он был начальником штаба этого же артполка. За короткий срок пребывания в дивизии он вырос до командира артполка. Майор Топлин — молодой коммунист с твердым характером, широкой натурой, с годичным опытом войны, уже имевший ранение, был образцом грамотного артиллериста. Умело обеспечивая артогнем действия пехоты, он в нужную минуту брал руководство боем в свои руки, проявляя при этом бесстрашие. Были моменты, когда противнику с танками удавалось потеснить нашу пехоту. В этих условиях наблюдательный пункт артиллеристов оставался впереди, без прикрытия. Тогда Топлин совместно с командиром дивизиона Трепаченко и с командирами батарей силами артиллеристов организовали прикрытие наблюдательного пункта и своим артогнем отбивали контратаки противника.

Мои размышления прервал телефонный звонок. Сняв трубку, я услышал голос полковника Соболь.

— Леня, ты где находишься? Откуда ты говоришь?

— Я только что пришел на наблюдательный пункт Хохлова. Был в его подразделениях, помогал в организации выполнения задачи. При этом кое-что потеряли.

Далее выяснилось, что вместе с Топлиным участвовал в атаке комиссар дивизии товарищ Соболь со своим ординарцем Игошевым, который был тяжело ранен. Жаль Володю Игошева. Маленького роста, коренастый, родом из Башкирии, он прибыл в дивизию вместе с товарищем Соболь из Прибалтики, постоянно был с ним, проявляя заботу о своем начальнике как образцовый ординарец.

Забегая вперед, скажем, что после излечения Игошева в армию не вернули. Он поступил в художественный институт имени Серова в Москве. Успешно окончив институт, товарищ Игошев написал много портретов и картин, отражающих жизнь и быт народности манси. Ныне он выдвинулся в ряд известных художников. В 1961 году его удостоили звания заслуженного художника РСФСР. Трижды были организованы выставки его работ в Москве, один раз в Свердловске.

И опять возникли мысли о высоте 56,8. Менялось направление удара, вводились в бой на этих направлениях новые соединения, чтобы найти решение задачи, но результат был неутешительный — сколько-нибудь значительного успеха не было. Огневая система обороны противника не была подавлена. К тому же противник имел хорошую поддержку огнем с противоположного берега Дона. Все это позволило ему отбивать наши атаки, удерживать свои позиции.

Вечером 25 ноября мы с полковником Соболь возвратились на командный пункт со вспомогательного пункта управления армии. Руководящий состав дивизии был уже в сборе. Сразу приступили к делу.

— Товарищи, должен передать вам новое решение командарма. Мы только что от него. Там были заслушаны наши краткие доклады…

— Наверное, ругали нас? — спросил кто-то.

— Нет, никого не ругали. Командарм тяжело переживает безуспешное наступление и большие потери. Он согласился с тем, что неподавленная система огня противника срывает наши атаки и сводит на нет наши успехи в самом их начале. Я показал это на примере высоты 56,8, по которой противником подготовлен сильный огонь. Как только нам удастся ворваться на высоту, гитлеровцы обрушивают этот огонь на нас и лишают возможности закрепиться. Вслед за этим сильными контратаками при поддержке танков и штурмовых орудий они вышибают нас с высоты, но дальше этой высоты не продвигаются, понимая, что, не имея подготовленной обороны, они будут разбиты.

Командарм удовлетворил нашу просьбу — задачу завершения овладения высотой 56,8 оставил за нами. Мы затратили столько сил и средств и должны довести это дело до конца. Командарм дал на усиление дивизии второй тяжелый гвардейский минометный полк, два дивизиона гвардейского минометного полка и отдельную огнеметную роту. Командарм вводит из своего резерва стрелковую дивизию и усиливает ее двумя гвардейскими танковыми полками. Одна пройдет через наши боевые порядки в направлении Вертячего, имея задачей овладеть им, взаимодействуя с нами и с 84-й дивизией.

После этой информации мною был отдан устный приказ, в котором всем были поставлены боевые задачи по овладению опорными пунктами в районах высоты 56,8 и Нижне-Гниловской, а также о дальнейшем наступлении в направлении хутора Вертячего.

Получив их, командиры частей направились на свои командные пункты, а их замполитов собрал к себе полковник тов. Соболь А. Ф., чтобы дать указания. Штаб приступил к обработке документации.

С 10 часов утра 26 ноября начались наступательные действия. Тяжелые, кровопролитные бои длились непрерывно весь день и закончились к вечеру незначительными успехами: мы вновь заняли северо-восточный и северо-западный скаты высоты 56,8, а 776-й полк продвинулся вперед на один километр.

И лишь только на следующий день, 27 ноября, в результате создавшейся угрозы противнику с тыла, со стороны 65-й армии генерала Батова П. И., подходившей к правому берегу Дона с запада в направлении Вертячего, а также решительного наступления войск 24-й армии, в том числе и нашей дивизии, мы истощили силы врага и выполнили свою задачу: прорвали все три линии траншей и теперь уже полностью овладели высотой 56,8 и Нижне-Гниловским, развивая успех в направлении Кислов, Вертячий.

233-я дивизия с двумя танковыми полками овладела районом «Золотого Рога»; 84-я дивизия — балкой В.-Герасимова, 120-я дивизия заняла Верх. Гнилой и продвигалась от него в южном направлении, вдоль левого берега Дона.

Как только я получил подтверждение о том, что высота 56,8 наша, предложил товарищу Соболю:

— Алексей Федорович, проскочим на высоту 56,8, она теперь прочно в наших руках. Посмотрим, что она собой представляет как опорный пункт и вообще какова была у противника оборона, на прорыв которой мы затратили так много сил, средств и жизней советских воинов.

До этого, оценивая противника, мы учитывали то обстоятельство, что при наступлении неизбежно встретимся с сопротивлением трех дивизий противника. Это подтверждалось разведывательными данными, накопившимися у нас и в штабе армии. Было установлено, что 384-я пехотная дивизия занимает оборону по западному (правому) берегу Дона от Нижне-Герасимова до Трехостровской, имея до четырех артбатарей в районах Верхнего и Нижнего Акатова и Верхне-Герасимова. Штаб дивизии — Кисляков. Там же и тактический резерв.

Непосредственно перед нами на фронте от озера Лапушное и далее на восток до высоты 113,3 занимала оборонительную полосу своими тремя пехотными полками в одном эшелоне 76-я пехотная дивизия. Более двух дивизионов поддерживающей ее артиллерии стояло на огневых позициях в районах Верхне- и Нижне-Гниловской, Кислов и др., двух дивизионов в районе отметок 73,2, 92,0 и балка 2-я Герасимовка. Штаб 76-й пехотной дивизии — в хуторе Вертячем. Там же тактический резерв.

76-я пехотная дивизия прикрывала четыре переправы через Дон в районе хутора Вертячего (Перепольный, Акимовский, Калягин, Лучка) и дороги к Волге. Через них шло питание, снабжение, пополнение всей паулюсовской группировки, они создавали возможность маневрировать войсками, разобщенными Доном.

К востоку от 76-й пехотной дивизии обороняла рубеж 60-я моторизованная дивизия, часть подвижных средств которой в любой момент могла появиться против нас.

Создав оборону на выгодном рубеже, глубина которой нами не просматривалась, противник организовал сильную систему огня и мог сравнительно скрытно маневрировать в тактической глубине своей обороны.

Доехав до линии бывшего нашего переднего края, мы вышли из машины и дальше уже двинулись по следу, оставленному нашим тяжелым танком. Это исключало возможность подорваться на мине.

Поднявшись на высоту 56,8 и пройдя по ней в разные направления, мы увидели законченную полевого типа оборону. Она характеризовалась широко развитой траншейной системой с многочисленным количеством вынесенных вперед окопов. В траншеях и ходах сообщения был создан запас мешков с песком для баррикадирования при надобности участков траншей. Все окопы и траншеи связаны между собой ходами сообщений с большим количеством противотанковых и противопехотных препятствий в виде полей из противотанковых мин, ежей, обычных проволочных заграждений в три кола, а также спиралей «бруно» и пакетов «фельдта», как на переднем крае, так и в глубине. Часто перед проволочными заграждениями были созданы минные поля в 2 — 3 и даже в 4 ряда. Только на пятикилометровом участке от Ниж. Гниловской до отметки 73,4 наши саперы сняли 4170 мин. На проволоке было навешано большое количество пустых жестяных банок, которые гремели от прикосновения к ним.

Для отдыха личного состава были оборудованы блиндажи, которые располагались позади траншей и соединялись ходами сообщений. В глубине же обороны подготовлены окопы на отделение, на взвод и огневые позиции для артиллерийских и минометных батарей, а также противотанковых.

Подступы к переднему краю, к опорным пунктам и к препятствиям простреливались фланговым артиллерийским, ружейно-пулеметным автоматным огнем. Для усиления огня в обороне использовались и приспосабливались подбитые танки, их башни, в них противник сажал автоматчиков, снайперов. Кроме того, было создано значительное количество дзотов.

Для отражения наших атак, особенно танковых, противник имел наготове самоходные орудия, которые могли быстро выдвигаться из укрытий на открытые позиции и вести огонь с ходу и с места.

Позже из трофейных документов нам стало известно, что для подрыва наших танков, имевших тралы, на отдельных направлениях минные поля устраивались с большой хитростью. Первый ряд мин ставился без взрывателей, а на расстоянии 3 — 5 метров от первого ряда ставился второй ряд мин, но уже со взрывателями. Второй ряд мин соединялся с первым детонирующим шнуром с капсюлями. При наезде танка-трала на первый ряд, взрыв не происходил, а происходил он по детонации от второго ряда.

Несмотря на то что в предшествующих боях противник понес значительные потери, его полки стали не трех-, а двухбатальонного состава, батальоны — трехротные, а в ротах насчитывалось от 50 до 100 человек, все же противник представлял серьезную силу. Он имел сильную, хорошо подготовленную оборону, которую нам из-за недостатка артобеспечения и ошибок пришлось тяжело и долго прорывать.

Отсюда нам были хорошо видны боевые порядки наших полков, которые продолжали наступление и подходили к балке В. Герасимова. Мы попытались приблизиться к ним на машине, которую подогнал сюда водитель тов. Плетнев А. Ф., разведав маршрут, но попали под огонь орудия прямой наводки противника. Несколько снарядов пролетели над нашими головами. Мы вернулись на свой НП, довольные успехами дивизии и своей поездкой.

Обо всем этом я доложил командарму. Он выслушал меня с удовлетворением и приказал готовить дивизию к выводу в резерв, так как она нуждается в пополнении и в отдыхе.

В этот день наши войска продвинулись до 8 километров в сторону Вертячего. Понятно, что с потерей опорных пунктов оборона противника рухнула, и 29 ноября легко был взят хутор Вертячий. Войска 65-й и 24-й армии вошли в хутор, когда на некоторых перекрестках дорог еще стояли немецкие регулировщики. Поспешно удирая, их даже не успели снять с постов.

— Вот теперь, товарищ Рухлин, я могу отбыть на лечение в медсанбат, — сказал я начальнику санитарной службы дивизии, когда он справился о моем здоровье.

— Лучше было бы это сделать раньше, когда приказало командование армии и фронта, — ответил он.

— Раньше этого сделать было невозможно, так как предстояло наступление дивизии.

Дело в том, что за 2 — 3 дня до начала нашего ноябрьского наступления тов. Рухлин заметил мое заболевание. Я его убеждал, что у меня переутомление. Но он без труда доказал, что у меня желтуха, что она опасна и поэтому меня следует госпитализировать. Я запротестовал: как же это так, после длительной обороны дождались наступления, а тут ложись на лечение?

Дело дошло до командарма, а затем и до командующего фронтом. Поступили телеграммы с предложением отправить меня в госпиталь, но я проявил недисциплинированность и остался командовать дивизией. Теперь, когда дивизия выводится в резерв армии, могу и подлечиться.

---

Публикуется по итогу оцифровки книги: Бирюков Н.И. 200 дней в боях. — Волгоград, 1963. — C. 97-119.

---