ИСПЫТАНИЕ

[…]

* * *

…Белая луна, белые здания, белые стены у постели.

Белое сновидение. Оно плыло в тишине ночи над городом, бродило по улицам, бульварам, паркам.

И даже в безлунную ночь оно наполняло белую палату. Сидело у постели до утра, и не было от него спасения.

И так каждую ночь.

Хотя бы на час уснуть.

Расков закрывал глаза. Белые ночные тени исчезали. Но мучительно вспоминалось прошлое.

Он стал часто думать о своей жизни. В такие минуты он чувствовал, что где-то, в самом тайнике его сердца, клокочут слезы, клокочут безудержно, безутешно.

Жизнь ему казалась переломленной надвое. Одна половина сильная, красивая, осталась по ту сторону сентябрьского дня, осталась навсегда, и возврата к ней нет. Другая, изуродованная, досталась ему и будет с ним до конца. И никуда от нее не уйти.

Но тогда стоит ли жить?

Он зарывался в подушку и вспоминал только то, что было раньше, до того дня… Оно казалось ему таким далеким, далеким. Он старался ярче воскресить в памяти радость далеких лет, мечты юности, веру в жизнь, ее светлую беззаботность.

Только теперь он понял, как хороша жизнь.

Он так часто стал вспоминать прошлое, что ему однажды приснилось, будто того сентябрьского дня не было. Да, да, вообще не было. Все казалось таким реальным, что он даже во сне подумал: значит, и мина, и разорванное лицо — все было кошмарным сном, долгим, мучительным. И вот он кончился. И безумная радость охватила его. Ему захотелось петь, кричать от восторга. Он даже попытался открыть рот… Но от жгучей боли он проснулся. Увидел белую палату. Нет, значит, все это правда. Он застонал громко, на всю палату. Никакие боли — при ранении, операциях, перевязках — не вызывали таких его стонов (врачи поражались его силе), как этот, вызванный другой болью — душевной, мучительной, безысходной.

В палате многие проснулись и с удивлением уставились на него. А сосед по койке спросил:

— Что тебе, Ваня, очень плохо?

Расков не ответил. Он никогда никому об этом сне не рассказывал. Никто не слышал от него жалоб. Его всегда видели бодрым, и о нем отзывались коротко:

— Железный парень!

А Расков в ответ горько усмехался. Только он знал правду: чего стоила ему бодрость на людях. Ведь только он видел этот сон о себе, который никто, кроме него, видеть не мог и который стал повторяться из ночи в ночь, из ночи в ночь… Пройдет много лет, а Расков будет видеть один и тот же сон: сентябрьского того дня не было и ничего, связанного с ним, не случилось. Он уже и во сне будеть понимать, что это сон, и не захочет просыпаться.

Но сны как сны. Они приходили и уходили, а жизнь оставалась.

Жизнь, переломленная надвое.

По ночам Расков подолгу лежал с открытыми глазами и думал о ней. Что хорошего осталось ему в жизни? Люди сражаются. Решается битва за Сталинград. А он лежит в госпитале бессильный. А потом, когда он вернется домой израненным, что в силах он будет там делать? Что ждет его впереди? Сон бежал от него.

Иногда Раскову чудилось, что это мать, почему-то окутанная в белое, садится у его изголовья. Тогда он начинал ей рассказывать обо всем, что случилось. «Я понимаю, мама, люди живут по-разному. И конечно, я сознаю, что надо быть сильным человеком. Но скажи мне, мама, где взять силы, чтобы жить с таким лицом? Как буду жить дальше таким? Я знаю, ты скажешь: «Ванюша, ты мне и такой хорош будешь». Помнишь, ты так говорила, когда я уходил на фронт. Словно чуяла. Верю: тебе буду хорош. А другим? Хотя бы не всем, а той, у которой обязательно должны быть голубые глаза? Ведь я еще молод. Как в 19 лет я с таким лицом жить буду, скажи мне, как?» Надо бы матери послать письмо. Но как об этом написать? Лгать? Пробовал. Не получается. Рвал письма. Пусть думает, что пропал без вести. Он ведь сам долгое время не был уверен, что останется в живых.

И об этом он ей рассказал, когда в одну из бессонных ночей в его мыслях она пришла к нему. Он бормотал, бормотал… Говорить он не мог. Но он был уверен, что мать поняла бы его с полуслова. Даже без слов.

— Ты слышишь меня, мама? Это я, Ванюша. Узнала меня? Тут много раненных в лицо. Вся палата. Иные совсем помрачнели. Другие говорят: «Ничего. Водка любое горе зальет!»

Он зарылся в подушку, долго лежал недвижимо. Потом встал и пошел в курилку.

Курить он не мог. Не знал как… Как обычно, через рот, курить нельзя было. Да и не только курить! Он не мог сидя есть. А ел лежа, чтобы не надо было ртом пользоваться. Ложился на спину, на грудь ставил тарелку, одной рукой держал ее, а другой вливал жидкость прямо в горло.

Но как, не имея рта, курить? Он увидел, как курит солдат с оторванной челюстью: через нос. Но у Раскова и нос был поврежден.

Он зашел в курилку, закрутил цигарку, вставил ее в надорванную ноздрю. Чиркнул спичку. Поджег. Затянулся через нос жадно, жадно.

Закружилась голова. Стало чуть полегче на сердце. И мысль немного успокоилась. Маленькая капля радости коснулась его: вот еще что-то, что делают другие, здоровые люди, он может делать. Может быть, к нему вернется все, что он потерял? Может быть, вернется, если вот так он возьмет себя в руки. Если хватит у него сил.

Должно хватить. Мать у него — волевая женщина. Она ведь тоже смогла осилить тяжелый недуг и встать на ноги, когда все говорили: «Александра — конченый человек».

Расков хотел быть таким, как его мать.

Ее образ жил с ним и на войне.

Ему не раз вспоминалась таежная тропа и мать, провожающая новобранцев …Она ласково оглядывает их и тихо говорит: «Счастливо, сыночки». И с той поры в каждом, кто делил с Расковым тяготы фронтовой дороги, кто вместе с ним радовался, вместе шел на смерть, он видел каплю любви своей матери. Они стали близкими ему.

Расков крутил цигарку за цигаркой. И курил, курил… Ему казалось, что комната наполняется не табачным, а пороховым дымом. И вспышки цигарки, отраженные в темном окне,— это зарницы далеких взрывов. А вот уже слышен гром канонады, все сильней и сильней. Сквозь него прорывается лязг гусениц и выстрелы больших ружей. Все вокруг грохочет, все сотрясается, все в огне…

Так было рядом с ним совсем недавно. А люди сквозь все проходили. И думали не о смерти, нет. Смерть шагала рядом с ними, а они думали о жизни и шли навстречу ей. И если умирали — для нее, во имя жизни.

Заместитель командира полка Петраков послал письмо дочке Людочке, в которое вложил синенький цветок. Словно кусочек неба послал он в конверте. «Моя черноглазая Мила! — писал он.— Посылаю тебе василек… Представь себе: идет бой, кругом рвутся вражеские снаряды, кругом воронки, и здесь же растет цветок… И вдруг очередной взрыв… Василек сорван. Я его поднял и положил в карман гимнастерки».

Сквозь огонь и смерть он разглядел и прижал к сердцу цветочек — каплю жизни. Вот он, советский воин!

Расков вспоминает худенькую девушку с голубыми глазами, Валю Гончарову. В последний вечер перед боем она тоже говорила о жизни. Она хотела петь, танцевать, быть счастливой. «А если меня не будет — пусть другие радуются жизни»,— говорила она.

Через несколько часов ее не стало.

Нет ее, этой чудесной девушки. Но слова ее запали в его сердце. И никогда не умрут.

Расков припоминает рассказ о комсомольском собрании, который он слышал в госпитале. На собрании говорили о том, что такое героизм. И вдруг боевая тревога: «В бой». Назавтра снова собрались комсомольцы. Командир роты оглядел всех: кое-кого из тех, что были накануне, уже не было. «Так на чем мы остановились?» — тихо спросил он. Один из бойцов ответил: «Вас спросили: кого можно назвать героем?» Командир огляделся: того, кто задавал вчера этот вопрос, не оказалось. «Герой тот,— тихо сказал он,— кто умно и храбро умер, приблизив день победы. Почтим их память, товарищи!» Бойцы молча поднялись. «Садитесь,— выждав минуту молчания, сказал командир роты.— Да,— продолжал он,— герой тот, кто отдал свою жизнь за Родину. Но дважды герой тот, кто сумел победить врага и остаться живым».

…Расков крутит цигарку и снова закуривает…

Конечно, если жить только для себя и думать только о себе, тогда можно задать вопрос: как с таким ранением жить дальше и стоит ли в таком случае жить?

Из сумрака снова на него глядят глаза Вали Гончаровой. Глядят пристально, настороженно, словно сквозь дни, что отделяли его от них, спрашивают: «А ты какой парень, Расков? О себе ли только думаешь, для себя ли только живешь? Мы воевали за жизнь. Уж не откажешься ли ты от нее? Хватит ли у тебя сил жить с таким ранением и делать жизнь вокруг себя еще красивее, еще богаче и ярче? Впрок ли тебе пошла школа, которую ты прошел в семье, на фронте, что вышел ты из среды изумительных людей гуртьевской дивизии? Впрок ли?»

В упор глядят на него и ждут ответа. Ясные, чистые, голубые. Да, да, глаза смотрят на него, совсем живые…

— Лейтенант Расков, вы почему ночью в курилке? Вам нельзя курить!

Перед ним стояла старшая медицинская сестра госпиталя, которую тоже зовут Валей. Это ее голубые глаза в упор смотрят на него.

Он качнулся к ней:

— А что мне можно? Без лица жить можно?

Она отвернулась:

— Не понимаю, что вы говорите.

И горечь раздумий снова вернулась к нему. Люди даже не смогут понять, что он говорит, и, как она, станут отворачиваться от него…

— Идите спать, Расков,— сказала сестра.

Она еще что-то хотела добавить, но вдруг щелкнул репродуктор, который забыли выключить, и послышался хорошо знакомый голос Юрия Левитана: «Говорит Москва! Говорит Москва!»

И по той торжественности, с которой диктор произнес эти слова, Расков понял: произошло что-то особенное.

Не под Сталинградом ли? Ведь там сейчас решалась судьба войны, судьба Родины. Сообщения оттуда вся страна ловила с особым волнением. А в госпитале больные тайно от сестер по ночам подбирались к репродукторам, чтобы послушать последние известия.

На удивление сегодня почему-то никого здесь не было, кроме Раскова. Но именно сегодня произошло что-то особенное.

Расков подбежал к репродуктору. Валя стояла рядом с ним. Слова диктора заставили их застыть:

«От Советского Информбюро.

Сегодня, 2 февраля, войска Донского фронта полностью закончили ликвидацию немецко-фашистских войск, окруженных в районе Сталинграда. Наши войска сломили сопротивление противника, окруженного севернее Сталинграда, и вынудили его сложить оружие. Раздавлен последний очаг сопротивления противника в районе Сталинграда. 2 февраля 1943 г. историческое сражение под Сталинградом закончилось полной победой наших войск».

Победа после шести с половиной месяцев кровопролитных боев! Мировая история войн не знала таких сражений. Здесь враг лишился больше четверти своих войск, которые действовали на советско-германском фронте. Это, конечно, подорвало его военную мощь. Раненый зверь уже больше не смог восстановить былые силы и утратил стратегическую инициативу. Произошел коренной перелом в ходе войны.

В этой битве славную роль сыграли сибиряки. Они стояли на направлении главного удара. За двое суток они совершили неслыханное: двухсоткилометровый марш, прорвались сквозь донскую степь, заняли оборону у завода «Баррикады» в центре промышленного района Сталинграда. Они пришли туда ночью, вскрыли асфальт, выкопали окопы, блиндажи, ходы сообщения, в стенах зданий пробили амбразуры. И к утру завод стал неприступной крепостью.

На северную часть, где располагался завод, гитлеровцы обрушили всю силу артиллерийского и минометного огня. Туда бросали тучи воздушных стервятников, армады бронированных чудовищ. Против защитников волжской твердыни враг использовал пикирующие бомбардировщики с осколочными и фугасными бомбами с воющими сиренами, тяжелые и огнеметные танки, артиллерию всех калибров, шестиствольные минометы, термитные снаряды, воздушные торпеды, разрывные пули. Против одной сибирской дивизии немцы выставили своих три. Атаки следовали за атакой. В один из напряженнейших дней сибиряки отбили 23 атаки. Над позициями сибиряков часами волна за волной шли «юнкерсы». Рушились камни зданий, плавились, скручивались, рвались стальные конструкции, а люди не отступили. Отступать было некуда, позади темнела студеная Волга. Здесь была судьба России.

И сибиряки выстояли.

Внес и Расков свою долю в победу. И он жадно ловил каждое слово диктора. 91 000 пленных, из них 2500 офицеров, 24 генерала. А дальше шли цифры трофеев: многозначные цифры взятых у противника самолетов, танков, орудий, минометов, пулеметов, винтовок, автомашин, мотоциклов, тягачей, тракторов, транспортеров, радиостанций, бронепоездов, паровозов, вагонов, складов с боеприпасами и вооружением. Цифры доблести советских воинов…

И когда диктор закончил: «Таков исход одного из самых крупных сражений в истории войн» — и смолк, Расков не смог сдержать своей радости.

Он бежал по коридорам, лестницам и кричал:

— А! А! А! А!

А все его понимали:

— Победа под Сталинградом!

И огромное многоэтажное здание госпиталя всколыхнулось. Сотни раненых вскочили с постелей, они тоже бежали по коридорам, лестницам, чтобы поздравить друзей.

— Победа под Сталинградом!

Они обнимались, целовали друг друга. А старшая сестра Валя совсем забыла о ночном часе, о том, что людям надо отдыхать. Она радовалась вместе со всеми, смеялась и плакала от радости.

Плакали многие. Молодые и убеленные сединой, видевшие смерть и не дрогнувшие перед ней.

И тут вспомнили о Раскове:

— Это он первый узнал. Он нам сказал. Он сам сталинградец. Качать героя Сталинграда.

Они подняли его и начали качать осторожно, как ребенка. А потом бережно опустили и стали обнимать его и целовать. Они целовали его обезображенное лицо, и оно им казалось самым красивым на свете.

А Расков? Он тоже плакал от радости. Ему вдруг вспомнилось то, что было с ним всего полчаса назад. Тяжесть раздумий: стоит ли жить? Как он мог? Разве эти люди когда-нибудь отвернутся от него? Каким ничтожным, мелким было все им только что пережитое в сравнении с океаном радости, которой сейчас охватило всю страну. Надо жить, чтобы людям приносить радость! И даже такой, какой он сейчас, Расков будет дорог людям. Он будет им нужен. Он добьется этого. Ради этого стоит жить. Надо жить!

…Только под утро усталые люди легли спать.

А Расков?

Он забрался в угол палаты, присел к столику и начал писать:

«Здравствуй, маманя! Прости меня за то, что долго не писал».— Он задумался. Вспомнились ему бессонные ночи, когда так хотелось поделится с кем-то своим горем. Но не решался написать матери: пусть думает, что погиб, чем видеть его таким. Но как рассказать ей о том, что было? Нет, ей лучше этого не знать.

«Так случилось,— продолжал он.— Приеду, расскажу подробно. А сейчас пишу коротко. Жив я, здоров, нахожусь в госпитале потому, что царапнуло меня чуть-чуть. Целы ноги, целы руки, работать смогу. Все будет, как у людей, так что обо мне не беспокойся. Скоро приеду. Целую. Скучающий по тебе твой Ванюшка».

________________________________________________________________________________

Публикуется по итогу оцифровки книги: Борисов А.Б. Ингор М.Л. Мужество Ивана Раскова. — Москва: Советская Россия, 1968. — C. 43-51.

________________________________________________________________________________