Письма без марок

Не раз в родном краю встречались мне могилы защитников Сталинграда. Одна из них была на развилке дорог у хутора Паньшино Городищенского района Волгоградской области.

До степного хутора я добирался вначале на попутной машине, затем пешком. В пыльном мареве впереди уже виднелись выбежавшие к околице дома, когда за спиной услышал звонкий голос:

— Дя-день-ка! По-го-дите!

По кособокой дороге бежала, поднимая за собой облачко пыли, девочка.

— Дя-день-ка!

Жаркий ветер подхватывал крик и уносил к горизонту, над которым курился горячий воздух.

— Здравствуйте! — не успев отдышаться, поздоровалась девочка. — В питомник спешите?

Не дожидаясь ответа, она прижала к груди букетик растрепанных васильков и затараторила:

— Только не подумайте, будто я какая трусиха и невесть чего испугалась! Просто одной идти скучно.

И мы зашагали вместе — впереди девочка, позади нее я.

По пути я узнал от разговорчивой, не лезшей за словом в карман спутницы, что ее четвертый «А» помогает на птицефабрике ухаживать за вылупившимися цыплятами, что с подшефными вечная морока: то цыплята убегут из загона и изволь догонять их, ловить, то теряют аппетит, не желают клевать зерно, и приходится приносить свежую траву. Узнал я, что в четвертом «А» есть некий Степка Мавродиев, который чуть не остался на второй год, пришлось всему классу «вытягивать» его по математике, объяснять правила грамматики, но Степка ужасно ленивый, отлынивает от помощи одноклассников.

Вокруг, куда ни глянь, простиралась иссушенная полынная степь. Воздух был наполнен зноем. Над землей лениво кружили какие-то разморенные жарой птицы.

Пройдя лощину, мы поднялись на холм, и неожиданно впереди вырос зеленый островок: собравшись в кружок, в небо засматривалась семейка диких яблонь и пара серебристых тополей с острыми, как у сабель, верхушками.

Увидев тополя и под ними яблони, девочка припустилась бежать к окружавшему деревья забору из штакетника, а добежав, остановилась, оглянулась, точно хотела мне сказать: «Ну чего вы такой нескорый?»

Я догнал спутницу; вошел в тень и сразу увидел гранитный обелиск, каких немало на Волгоградской земле на могилах защитников Сталинграда: вокруг памятника, точно молчаливые солдаты, застыли не колышимые ветром деревца.

На обелиске были высечены слова:

Вечная слава героям, павшим в боях

Рядом с гранитным обелиском небольшой ромб из речного песчаника, с каменной звездой на вершине.

Несколько минут, точно забыв обо мне, девочка смотрела на могилу, затем бережно положила у подножья ромба свой букетик.

— Увянут быстро цветы — жалко: жаркое нынче лето, — сокрушенно вздохнула девочка. — Эту неделю наш класс сюда приходит.

А с понедельника настанет очередь пятого «Б». Как придет осень, будем сухие листья убирать, зимой снег здесь разгребать…

Девочка достала платочек и вытерла с овального портрета на памятнике пыль, и на меня с фото взглянули удивительно грустные и знакомые девичьи глаза.

— Так ведь это…- еще несмело, боясь ошибиться, проговорил я.

— Верно: Гуля Королева, — подтвердила мою догадку девочка. Словно в проекционном киноаппарате, передо мной пронеслись кадры прошлого, я увидел библиотеку в моей школе и библиотекаря, протягивающую книгу с портретом девочки с красным галстуком на обложке.

«К чему мне девчоночья книга? — недовольно подумал я. -Мне подавай книги про войну, приключения!»

Я собрался поблагодарить библиотекаря, попросить что-либо другое, но прочел на обложке название «Четвертая высота».

«Высоты бывают на фронте!» — вспомнил я, расписался за книгу и дома, стоило прочесть пару страниц, понял, что не ошибся и получил невыдуманную повесть о реально существовавшей девочке, вначале дошкольнице, затем пионерке, комсомолке, невесте, жене, молодой маме, наконец, бойце-санинструкторе на фронте.

Повесть писательницы Елены Яковлевны Ильиной (сестры замечательного детского писателя, поэта, сказочника С. Маршака) я проглотил залпом и тут же перечитал. С того дня стало казаться, будто героиню повествования Гулю Королеву знаю давным-давно и так хорошо, словно дружил с ней…

Не сразу поверилось, что встретился с героиней моего детства, с ее последним пристанищем. Тут же припомнил многие главы из повести, где рассказывалось, как русоволосая Гуля участвовала в съемках фильмов, брала на коне препятствие-барьер, выдержала трудный экзамен — взяла новую высоту по ненавистной ей географии, не побоялась прыгнуть с вышки в плавательном бассейне, ушла добровольцем на фронт…

Память сохранила многое из прочитанной книги, лишь позабылось, что Гуля погибла при защите подступов к городу-герою Сталинграду неподалеку от степного хутора Паньшино…

Вернувшись в Волгоград, я первым делом зашел в городскую библиотеку, чтобы перечитать книгу моего детства. Библиотекарь показала полку, уставленную различными изданиями повести (было и выпущенное в моем Волгограде). Я узнал, что «Четвертая высота» переведена на многие языки.

В разных зарубежных странах мальчишки с девчонками также зачитываются книгой об ушедшей в бессмертие героине Сталинградской битвы.

— Спрашивают повесть не только школьники, но и взрослые, недавно брал однополчанин Гули, — рассказала библиотекарь.

«Вот кто должен знать многое о жизни Гули на фронте и что могло остаться неизвестным автору повести!» — подумал я.

— Фамилия ветерана войны, кажется, Давыдов, — библиотекарь выдвинула узенький ящичек с читательскими формулярами.

Оказалось, в библиотеке записаны 23 Давыдова. Среди них почти все школьники младших, средних и старших классов и лишь один взрослый.

«Давыдов Илья Ефимович, год рождения 1921, проживает…»

Я записал адрес и в тот же день стоял перед дверью нужной квартиры.

Меня встретил высокий, сутуловатый человек в пижаме, с перевязанным горлом. Спросил: «Не боитесь заразиться ангиной?» и пригласил войти.

Я представился и сбивчиво поведал, как и зачем искал его адрес.

Давыдов усадил в глубокое кресло и лишь затем спросил:

— Насколько понял, вас интересует Марионелла Королева?

«При чем Марионелла?» — удивился я, но тут же с опозданием вспомнил, что Королеву звали Марионелла, Гуля — было уменьшительно-ласкательное имя.

Вначале хозяин квартиры напоил меня чаем с малиновым вареньем и лишь затем стал рассказывать. С Гулей-Марионеллой он повстречался в конце жаркого лета 1942 года в одной из частей Донской армии. Гуля в то время была санинструктором, работала в полевом госпитале, а во время боев бывала с бойцами в окопах, блиндажах, обрабатывала раны, накладывала повязки, отправляла раненых в тыл. В октябре того же года капитана Давыдова тяжело контузило и он попал за Волгу, в госпиталь. Когда при первых холодах и снеге возвратился в свою часть 780-й стрелковой дивизии, уже не застал Гули: Королева погибла за две недели 24 ноября при отбитии у врага холма-высотки, помеченной на военной карте цифрой 56,8. Память сохранила Давыдову многое из того, что он успел узнать о девушке-воине за несколько месяцев их совместной службы.

— В Паньшино чуть ли не ежедневно приходил к могиле Гули, словно знал, что вскоре такая возможность уже не представится. Армия пошла в наступление, погнала врага на Запад, тогда же сотрудник армейской газеты поэт Евгений Долматовский написал стихи об одном из подвигов девушки.

Давыдов снял с полки тоненькую книжку.

— Сборник стихотворений «Степная тетрадь» вышел в 1943 году, есть в книжке стихотворение «Подруги», а в нем такие строки:

А мы видали на Дону,
Как с ношей девушка плыла,
«Он ранен, он пойдет ко дну!
Не дотяну, не дотяну!..»
Но дотянула и спасла.
Вода ручьем с нее текла,
На плечи падал первый снег,
Когда она бойца несла,
Какой красивою была,
Что не забудется навек…

— Отчего решили, будто это стихи именно о Гуле? — высказал я сомнение, и хозяин квартиры ответил:

— Во-первых, Долматовский в то время работал в редакции нашей газеты «Красный воин» и, наверное, видел, как под огнем врага Королева переплывала Дон, спасая раненого бойца. Во-вторых, об этом же домой написала сама Гуля: ее письма бережно хранит все эти годы отец героини. Живет он в Москве, но где точнее -увы, не знаю…

Как мне казалось, адрес Гулиного отца было совсем не сложно отыскать — надо лишь написать в Московское адресное бюро, сообщить фамилию, имя и отчество интересующего меня человека. Что я и сделал. Ответ разочаровал:

«Вы не сообщили отчество, год рождения интересующего вас жителя столицы, без этих данных помочь ничем не можем, тем более, что Давыдовых в Москве проживает достаточно много».

От отчаяния у меня опустились руки. И долго бы ходил опечаленным, если случайно не поделился горем с соседом по дому пятиклассником Володей Ряшиным.

— Напрасно расстроились, — успокоил меня мальчишка. -Можно не знать отчества, адреса и все равно найти, как сделали в нашем классе. Готовили стенд о героях войны и послали письмо в Москву. Написали на конверте: «Отцу Гули Королевой», и письмо дошло, мы получили ответ.

Я слушал соседа, хвалил за сообразительность и ругал себя за тугодумие.

В школе соседа я получил адрес отца Гули и в Москве пришел на улицу Сивцев Вражек близ старого Арбата, в дом 35, квартиру 10, где проживал режиссер детского теневого театра (был такой в столице перед войной и чуть позже) Владимир Данилович Королев.

Владимир Данилович был достаточно стар, по квартире передвигался с трудом, и, как признался, силы, бодрость ему придавали письма школьников страны, необходимость отвечать на каждое доброе послание.

Я подарил Королеву снимок могилы дочери.

— Обещают заменить ромбик из песчаника на бюст Гули. Знакомый скульптор вылепил по фотографиям, которых, на счастье, было сделано немало, не считая кадров из фильмов с Гулиным участием и присланных дочерью с фронта.

Владимир Данилович с трудом дошагал до старинного бюро из красного дерева и достал снимки дочери и три пачки пожелтевших от времени писем, перевязанных разноцветными ленточками. На конвертах, открытках не было почтовых марок — вместо них стояли штампы «Полевая почта №16 82», «Проверено военной цензурой».

— О дочери написана не только повесть, но сняты и два фильма — один из них художественный, сложена во время войны песня, — Владимир Данилович помолчал и тихо, довольно умело запел:

Так споем же, как бывало
Пела Гуля средь атак.
Если Гуля запевала —
Канонада утихала
И прислушивался враг.

Он сжимал нас все плотнее,
На свою он шел беду,
Нашей Гули нет смелее,
Мы в атаку шли за нею,
Защищая высоту.

Вот она в степи открытой
Наклонилась над бойцом,
Наклонилась и убита,
Сердце смелое пробито
Черным вражеским свинцом.

Дни промчатся огневые,
Отшумит в боях гроза,
Вспомним кудри золотые,
Вспомним темные глаза.

Мы опять к боям готовы,
И, как прежде, за собой
Нас ведет на подвиг новый
Наша Гуля Королева,
Наш товарищ боевой.

Я слушал и не сводил взгляда с писем, которые хранили руку Гули, ее мысли, переживания, радости и горести. Письма были на листках из тетрадей, блокнотов, на почтовых открытках, сложенные в треугольники. На одних московский адрес отца, на других уфимский матери — в пригорья Урала Зоя Михайловна Королева-Козицкая эвакуировалась из Киева с дочерью и маленьким внуком Ежиком-Алексеем. Первые письма грозового сорок второго года Гуля отослала отцу перед прощанием с приютившей эвакуированных киевлян столицей Башкирией:

Скоро поедем на фронт. Работы много. Первое время с непривычки тяжеловато. Сейчас привыкла. Все вошло в свою колею. Зачислена в медсанбат, а прикомандирована к политотделу дивизии, так как при нем есть бригада артистов и я состою в ней.

Настроение замечательное, хочется поскорее на фронт. Считаю, что в такое время, как сейчас, нельзя сидеть сложа руки и валять дурака. Надо завоевать себе право на жизнь.

Была на учениях в поле пять суток. Таскала «раненых», была связной, пригодилось умение ездить на лошади.* [* Верховую езду Гуля освоила в детстве, когда снялась в 1935 г. на Одесской киностудии в главной роли фильма «Дочь партизана». По ходу съемок надо было на коне но кличке Сивко брать барьеры, с чем юная актриса отлично справилась, о чем похвасталась в письме: «Учусь не выпадать из седла, ездить шагом и галопом».] Ноги себе стерла в дым, но ничего. Прихрамываю немножко, но зато большое чувство удовлетворенности от сделанного тобой дела.

Следующее письмо пришло с дороги на фронт:

Ехали хорошо, весело. Холодновато было, ну да ничего. За дорогу совсем охрипла. Сейчас говорю только шепотом — это пройдет быстро.

Побывали здесь враги, население рассказывает разные ужасы. Не искупить им своей черной кровью те зверства, которые они наделали на нашей земле.

Очень жалею, что не взяла никакого платьица, все время быть в форме очень тяжело, особенно в сапогах. Думаю устроиться на частной квартире и придется платить, а пока меня не аттестовали.

Большой, ни с чем не сравнимой радостью было получение весточки от отца, тут же написала ответ:

Большое, большое спасибо тебе за письмо! Ты прав, что я очень скупа насчет описания своей жизни. Ну, что тебе написать? Учусь. Изучаю оружие. Хожу на стрельбище. Стреляю. Первое упражнение сдала на отлично. Вот если и три остальные сдать так же, было бы замечательно. Если представится возможность -езжу на лошади. Настроение боевое, веселое.

Ездим по частям, даем концерты. Бойцы принимают очень хорошо. После концертов настроение какое-то удовлетворительное, появляется сознание выполненного долга.

Многие тут пытаются за мной ухаживать. Отшиваю. Некогда теперь заниматься такими вещами. Не такое время.

Очень скучаю без Ежика. Как увижу малыша, так сын встает перед глазами. А иногда ночью проснусь и кажется, что он рядом. Он уже, наверно, под стол пешком ходит. Хотелось бы очень его увидеть. Написала маме, чтоб сфотографировала и выслала его фотокарточку, у меня есть старая, где он еще маленький.

Здесь очень трудно достать материал для читки, а он необходим, и притом побольше сатиры.

Какие замечательные речи говорили наши бойцы, когда получали оружие, как они к нему нежно относятся и с какой любовью. Я случайно один раз услышала разговор бойца, стоявшего на посту с винтовкой. Как он с ней говорил! Называл ее самыми ласковыми именами, какие только можно выдумать…

Выступать с художественным чтением патриотических и бичующих врага сатирических стихотворений приходилось довольно часто — Гуля была единственной в дивизии профессиональной актрисой, притом героиней кинофильмов «Я люблю», «Дочь партизана», которые перед войной видели все бойцы и командиры.* [* О письмах Гулиного детства, где рассказывалось о взятии девушкой высоты — вышки в бассейне, работе юннатом в зоопарке, участии в сьемках фильмов, любви, замужестве, автор поведал в журнале «Молодая гвардия» и изданных в Москве и Волгограде книгах.]

Дорога на передний край

Туманным утром воинский эшелон остановился у небольшого полуразрушенного — побывавшего под бомбежкой станционного здания. Позади лежали развалины, которые оставил после себя отступивший враг.

Для писем не было времени. Другое дело — почтовая открытка.

13.7.42 г.

Пишу с дороги. Едем мимо Сталинграда, наверное, там и опущу открытку. Жарко адски, мечтаем о дожде. Настроение замечательное. Сейчас трудно писать. Когда приедем на место — напишу больше.

Ежулька! Расти большой и здоровенький. Учись скорее писать, чтоб сам что-нибудь смог написать маме, которая сейчас защищает твой покой и твои сладкие детские сны.

О трудностях долгого пути, о простуде, первых раненых, бессонных ночах писала коротко, чтоб не пугать родителей:

Деремся мы здорово. Все время гоняю на машине по передовой, забираю раненых. В минуты затишья читаю бойцам, рассказываю.

Не раз уже бывала под бомбежкой и под обстрелами. Первое время как-то не по себе было, а сейчас ничего, привыкла. Все рвусь совсем на передовую, да командование не пускает! Говорят, успеешь еще, пока есть возможность — отдыхай.

Немцы прут к Дону, ну а мы их косим и косим. Не гулять им, мерзавцам, по донским степям. (…)

Я тут три ночи не спала подряд, и днем не приходилось. Ты думаешь, хоть маленько похудела? Ничего подобного!

Не думай, что это я по лености своей не пишу. У нас, знаешь, такое бывает время, что вздохнуть некогда, не то чтобы сесть написать письмо.

Я была одно время в медсанбате, он от передовой километров 25, но, как уже сказала, все время ездила на передовую. Сейчас я на командном пункте. Если езжу на передовую — генерал ругает. Говорит, чтоб потерпела немножко, что мне еще предстоит очень большая работа. А мне все не терпится…

Генерала, которого упомянула Гуля, звали Бирюков, войну он закончил в звании генерал-лейтенанта, а накануне обороны гордого на Волге города приказом командующего Первой резервной армией Чуйкова был назначен командиром 215-й стрелковой дивизии — Гулиной дивизии. После войны Герой Советского Союза Бирюков вспоминал:

«В памяти предстает высокая, молодая, с энергичными веселыми глазами женщина, умолявшая меня у выхода из штаба (это было в Уфе, где формировалась наша дивизия) принять ее добровольцем, взять на фронт. Так жаждала она поквитаться с врагом, отомстить захватчикам за поругание фашистами родной земли! И добилась своего. Военкомат дал ей направление. Оставила на попечение матери ребенка и явилась в дивизию, надела форму красноармейца.

Марионелла сразу завоевала всеобщее уважение. Она одинаково хорошо и душевно пела для бойцов, декламировала стихи, перевязывала раненых, была лихой наездницей…»

Гуля продолжала писать:

…Письмо у меня, должно быть, очень бессвязное. Потому что мысли прыгают, и никак их не утихомиришь. А толком ничего так и не написала. Вот сейчас пишу, а снаружи кричат: «Воздух!». Сейчас обстреливать, подлец, начнет. Низко опускается, заход делает. Ухнула зенитка. Ну, говорила, строчить будет. Ладно! Ему недолго летать. Не тут, так малость подальше собьют. Закурю я сейчас за тебя хорошую папироску. Опять курить начала. Но теперь, я думаю, ты мне простишь и ругать не будешь…* [* Оригинал письма, как и последнего, В.Д. Королев подарил автору этого невыдуманного повествования.]

Как когда-то в мирное время, Гуля собиралась поговорить в письме по душам, вылить все самое сокровенное, что можно поведать лишь родителям, но вновь за окнами хуторка Верхне-Солоновский ухнула зенитка, чей-то хриплый, простуженный голос крикнул:

— В-о-оздух!

Гуля бросилась к низкому окну.

Над речушкой Солон и железнодорожными путями, где стоял разбомбленный паровоз, низко летел вражеский самолет. Стоило подлететь к дому путевого обходчика, как бойцы без команды начали стрелять по самолету, захлебываясь, затрещал станковый пулемет и продолжало грохотать единственное на дивизию зенитное орудие.

— Почему не в укрытии! Специального приглашения надо?

Или жизнь не дорога?

Гуля оглянулась.

В дверях стоял Бирюков.

— На дворе черт знает чего делается, а ей, видите ли, все нипочем! Кому и что пишешь? Уж не жалобу ли на меня? Пиши, жалуйся, все равно не пущу на передовую! Не умеешь или не хочешь кланяться пулям, желаешь, как в кино, геройство показываешь!

— Это не жалоба, а письмо отцу, — ответила Гуля.

— Отцу жаловаться разрешаю, — подобрел генерал. — Пиши, что командир дивизии ужасный сухарь, не позволяет лезть под пули! 1 1

— И напишу! — упрямо сказала Гуля.

… Сейчас генерал уезжает на передовую. Просилась — не берет. Стоит надо мной и смеется. Пожаловаться тебе разрешил, а брать не берет.

Ну и пусть! Тут до передовой каких-нибудь четыре километра. Возьму лошадь и поеду. А то и пешком пойду…

Генерал заглянул через плечо девушки в письмо.

— Своевольничать решила, идти на нарушение приказа? Мы с тобой, товарищ санинструктор, не в бирюльки играем, мы на войне. Поэтому приказываю выбросить из головы глупые детские обиды и …

Генерал строго посмотрел на Гулю и, пряча улыбку в уголках рта, добавил:

— Даю минуту на сборы!

— Куда? — удивилась Королева.

— На передовую.

— Ой, спасибо!

— Опять отвечаешь по-штатски? Почему копаешься?

Гуля не слышала, что еще сказал генерал, и сделала в письме приписку:

P.S. Все-таки выклянчила — берет с собой.

Твоя Гуля.

Затем встала по стойке «смирно», четко ответила: «Есть собраться за минуту!» — и приложила руку к выгоревшей на солнце пилотке.

Первые бои

В начале августа пришлось распрощаться с хутором, станцией, домом путевого обходчика — дивизия выдвинулась вперед, вступила в бой.

«И грянул бой!». Нет, не будучи в боях, не испытав всех трудностей, невозможно прочувствовать до конца радость победы. Когда бойцы идут в атаку, когда катится раскатами «Ура!», не знаешь, не помнишь ничего. Перед глазами только поле боя, и ты следишь за каждой точкой над бесконечной расстилающейся перед тобой степью, следишь до боли в глазах. Если кто-то упал — посылаешь санитара или летишь сама. Ни свист снарядов, пуль, мин, ни строгие окрики — ничего не в силах остановить тебя. Тело становится каким-то невесомым, и только тогда, когда груженная ранеными машина выезжает из зоны обстрела, напряжение становится меньше, но глаза продолжают всматриваться в глубокую синеву неба: нет ли там «рамы» или другого крылатого стервятника, ведь у тебя бесценный груз — люди, жизнь которых доверена тебе. При виде черной все приближающейся точки в небе останавливаешь машину, маскируешь ее предусмотрительно захваченными ветками, так как не везде в степи найдешь кустарник. Помогаешь выйти и залечь в канавах легкораненным, а сама залезаешь обратно в кузов к тяжелораненным и, держа наготове верный ППШ (пулемет-пистолет конструкции Т.С. Шпагина, — Ю.М.), начинаешь что-нибудь рассказывать, чтобы не столь долго длилось время. Сама же не перестаешь следить за все приближающейся точкой — а вдруг это самолет врага?

К сожалению, вовремя замаскироваться в голой степи, не подвергать опасности бесценный груз удавалось не всегда. Однажды вражеский самолет появился неожиданно из-за облака прямо перед санитарной машиной — и прятаться, тем самым спасаться от пулеметных очередей стервятника, не было времени.

— Гони! — приказала водителю Гуля, и, подскакивая на рытвинах и ухабах, увиливая от пуль, машина понеслась, поднимая за собой по дороге шлейф пыли.

Остановились лишь за околицей маленького хуторка — машина накренилась набок — это сели пробитые пулями скаты…

… Все время гоняю на машине по передовой, забираю раненых. В минуты затишья читаю бойцам, рассказываю. Посылаю карточку, это мы снимались в пути. Береги ее, она у меня единственная и напоминает о многом.

Как бы хотелось хоть часок побыть с тобой. Письмо у меня, должно быть, очень бессвязное. (Гуля лукавила — писала отцу и матери очень логично, литературно грамотно, порой образно. — Ю.М.) Мысли путаются, и никак их не утихомиришь.

Если отцу в Москву сообщала лишь о делах, как боевых, так и тыловых, заботах о раненых, то матери призналась в недомогании, переросшем в болезнь:

Единственная неприятность у меня, так это то, что опухли и покрылись язвами десны. Очень трудно есть. Меня это волнует, а главное — неприятная ноющая боль. Лечиться некогда, а не лечиться нельзя. Вот и выходит, что сидишь в ужасно глупом положении. Стыдно идти лечиться в тыл, когда нужна на передовой. Если будет хуже, то все же придется идти в санчасть.

Меня маленько оглушило. Ничего. Вот только с деснами плохо.

(…) Была уже в переплетах — ходила несколько раз в разведку, в расположение немцев. Вообще пережила много.

Очень скучаю по Ежульке, страшно хочется его видеть.

Я временно в санчасти — наскочила на бутылку с горючей жидкостью и немного спалила ногу.

В письмах на фронт родители спрашивали, где воюет Гуля, — под Ленинградом, Воронежем, на Кавказе или еще где-либо — номер полевой почты скрывал местонахождение санинструктора М. Королевой. Написать «Я под Сталинградом» Гуля не могла: нельзя было разглашать военную тайну, к тому же строгая военная цензура не пропустила бы такого нарушения, изъяла бы письмо или (что бывало чаще) вычеркнула из текста наименование населенного пункта, где воевала санинструктор.

Хитрости Гули было не занимать, и в начале осени 1942 года она отправила в Уфу очередное письмо с «зашифрованным» сообщением.

Получила письмо от Гули, ее часть где-то западнее Сталинграда, в общем, мы с ней на одном фронте. Наш полк получил от Военного совета две благодарности. Деремся мы так, чтоб завоевать гвардейское знамя.

Когда приходишь в окоп, поговоришь, объяснишь, что спрашивают, бойцы с радостью встречают. Да еще девушку. Приятно сознавать, что ты подняла духу ребят, доставила им удовольствие, сказала теплое слово.

Ты пишешь, что я часто ерзаю и что почта не успевает за мной. Ерзать-то я ерзала, но в пределах нашей дивизии, так что полевая почтовая станция одна и та же все время. (…)

Ходила несколько раз в разведку. Один раз окружили автоматчики, еле отбились от них. Местность уж больно поганая: степь, нигде не спрячешься, ни кустика тебе, ни деревца. Но я все же вышла и еще раненого вынесла.

Много за это время пережито, многое перевидено. Деремся здорово. Бойцы проявляют примеры невиданного героизма. Много погибло боевых товарищей и друзей, но от этого еще больше ненависть к врагу, еще больше ярости, пламенно-благородной ярости.

Обязательно буду пробовать писать книгу — очень много накопилось интересных эпизодов. Ведь писали же о героических защитниках Севастополя, а теперь надо писать о героических защитниках Дона…

Мечта Гули, к сожалению, не исполнилась — книги о защитниках гордого, непокоренного города Сталинград, оборонявших подступы к Дону, бойцах, за Королеву написали другие участники обороны города-героя: К. Симонов, В. Гроссман, В. Некрасов, Ю. Бондарев, М. Алексеев. Читая написанные наспех в короткие промежутки между боями, в редкие минуты отдыха фронтовые письма девушки, не сомневаешься, что со временем Гуля создала бы книгу о пережитом, увиденном.

…Вокруг шелестят мины, снаряды. «Ванька» немецкий дал по нашей высотке очередь. Ничего, только песком засыпало. От противника каких-нибудь 300 метров.

Пойду в село, поезжу на мотоцикле. Мотоцикл немецкий, трофейный. Когда куда-нибудь срочно надо, еду на нем или верхом. У меня своя лошадь Ока. Чудная лошадь! Ходит замечательно, я ее сама через Дон переправляла — вместе плыли.

Гуля не вспоминала, как училась ездить на съемках фильма «Дочь партизана», — навык сидеть в седле пришелся на фронте как нельзя кстати.

…Иногда ночью, когда ходишь по ротам, не туда заедешь.

Мы один раз чуть не влетели в немецкий окоп. Да ладно, голоса услыхали. Скорее обратно повернули, а на другую ночь весь окоп заняли и немцев в плен забрали.

У немцев есть минометы, которые стараются подражать нашей «Катюше». Но это, конечно, бессильные потуги. В одной из своих глупых листовок фашисты написали, что на нашу «Катюшу» у них есть «Ванюша», что пора их поженить. А на это наши ребята ответили: «До «Катюши» у «Ванюши» слишком ум короток. Ежели женить, то у немцев калыма не хватит». Самое смешное, что когда их «Ванюша» стреляет, отчаянно скрипит, точно несмазанные ворота. Выстрелы его напоминают вопли о помощи…

Друг, мой Рубен!

Железнодорожная станция тонула в густом сумраке подступающей ночи. Когда из-за туч на короткий миг выплыла неправдоподобно желтая луна, здание станции становилось будто прозрачным. Стоило луне спрятаться, как вся Котлубань вновь погружалась в темноту.

— Подскажите: где эшелон на Филоново? — наугад в темноту попросила Гуля, услышав хруст гравия под чьими-то ногами.

— Прямо ступай и в эшелон упрешься — под парами стоит, — ответил хриплый голос.

Осторожно, на ощупь, Гуля пошла по путям, как вдруг, оступившись, чуть не упала, но, к счастью, удержалась о шершавую стену вагона.

С тихим лязгом отворилась дверь, вспыхнул фонарь, луч ощупал санинструктора, отчего Гуле стало неуютно.

— Где начальник эшелона? — спросила Королева. — Я из медсанбата! Привезла раненых, многие без памяти, нужна срочная помощь и эвакуация в тыл!

— Предположим, я начальник эшелона, — ответил человек в дверях.

— Тогда немедленно отдайте приказ погрузить раненых!

— Обратились не по адресу: мой состав прибыл на место и никуда не двинется. Вам нужен другой на Филоново…

Гуля собралась на повышенных тонах потребовать отправки раненых в стационарный госпиталь, но человек, признавшийся, что он начальник эшелона, спустился по лесенке и приблизил к девушке фонарь, отчего луч ослепил Королеву.

— Уберите свет! Или забыли о светомаскировке?

— «У Артека на носу примастился Суук-Су!» — тихо пропел офицер до боли знакомую Гуле строчку из незабываемой песни времен пионерского детства. Затем поднял фонарь, осветил уже себя, и Гуля узнала худощавое лицо, большие, под густыми бровями глаза повзрослевшего за минувшие годы Ибаррури.

— Рубен, ты ли это? Не могу поверить: ночь, станция, эшелон — и ты!

— Угадала, мама-мадресита, перед тобой мальчишка, кого обыграла в волейбол. Тогда вожатый испанской группы, ныне капитан Рубен Руис Ибаррури, — офицер притронулся рукой к козырьку фуражки. — Здравствуй, Гуля! Никогда не знаешь, что ждет впереди. Не рассчитывал встретить, но, как видно, счастье не обошло стороной!

— Мы расстались задолго до войны, говорил, что мечтаешь стать военным — рада, что мечта сбылась.

— Твои фильмы смотрел несколько раз. Жаль, грянула война, иначе бы, верю, были новые кинокартины, увидел бы их в моей Испании, которая стала бы республикой…

Два артековца перебивали друг друга, не в силах наговориться, — и Гуле, и Рубену было что вспомнить, о чем порассказать. Летом в пионерском лагере у горы Аю-Даг Гуля и Рубен оказались в центре внимания — она героиня приключенческого фильма, он сын легендарной Долорес, или Пасионарии, как в 1936-1938 годах звали мать Рубена бойцы революционной испанской армии, борющейся с диктатором Франко.

— Закончится война — снова стану сниматься! Пока, как понимаешь, не до кино!

— Я окончил Качинское военное училище, получил звание летчика и вернулся на родину. Жаль, мало повоевал — пришлось отступать во Францию. Был интернирован, попал вновь в Москву, продолжил учебу, получил звание лейтенанта. Начал войну в Белоруссии, где у Борисова ранило…

— Поздравляю с наградой! Завидую твоему ордену!

— Наградили не одного меня. «Красное Знамя» получили в нашем батальоне трое…

Разорвав тишину ночи, глухо и протяжно прогудел паровозный гудок.

— Так возьмете, товарищ капитан, моих раненых, поможете отправить их в тыл?

— Не могу отказать другу детства! К тому же ты упрямая — настоишь на своем. Все такая же, какой была в Артеке. Завершим выгрузку, и эшелон уйдет в Сталинград.

Они не хотели прощаться, но Гулю ждала автомашина, чтоб вернуться в полевой госпиталь, Рубена — занятие его 35-й стрелковой дивизии обороны близ станции Котлубань.

Гуля и Рубен расстались. Навсегда. Но не со сталинградским краем, навечно оставшись с ним…

Той же августовской ночью 1942 года Рубен Ибаррури написал матери в Москву:

Извини за молчание, но я не знал, куда меня назначат. Теперь после нескольких дней пути мы наконец-то приблизились к фронту. Ты себе даже не представляешь, как я доволен, что могу принять участие в этом решающем сражении. Места, куда ехали, давно знакомы…

Писать о месте новой службы — обороне Сталинграда не позволяла военная цензура, которая вычеркивала из писем с фронтов названия населенных пунктов, где дислоцировались части, нельзя было писать не по-русски, поэтому Рубен не обращался в переписке к родному испанскому. Но, как и Гуле, ему хотелось дать знать матери свое местонахождение, и он зашифровал слово Сталинград:

…здесь я учился на летчика в 1937 году. Днем тут очень жарко, ночью прохладно. Иногда, стыдно признаться, мечтаю о теплой постели. Конечно, такие мысли не к лицу красноармейцу, но что поделаешь, если изнежила меня тыловая жизнь. (Рубен имел в виду пребывание в госпитале — Ю.М.)Здесь великое множество дынь и арбузов. Как-то не верится, что в нескольких десятках километров идут тяжелые кровопролитные сражения. Мама, когда будешь писать Амайе (сестре — Ю.М.) в Иваново, передай ей и подругам по детскому дому привет и мой адрес — они просили об этом. Пиши мне по адресу: полевая почта 2190, станция, отдельный учебный батальон.

Рубен.

Когда Рубен писал в Москву, то не подозревал, что жить осталось совсем мало, что впереди последний бой.

О ратном подвиге Рубена строго и скупо рассказала реляция (сообщение, описание подвига — Ю.М.) командования:

т. Ибаррури в течение ночи отбил пять атак противника, своими призывами к победе, отвагой и личным героизмом воодушевлял бойцов, которые шли в рукопашную схватку. В течение ночи Ибаррури серьезно ранен в руку, но остался в строю и продолжал руководить боем.

24 августа 1942 г. при отражении шестой атаки Ибаррури получил тяжелое ранение в область живота. Истекая кровью, он остался со своими бойцами и только после боя, завершенного успехом, согласился пойти в госпиталь…

В госпиталь в Средней Ахтубе Ибаррури не пошел, в госпиталь за Волгу раненого отвезли. Пятнадцать дней и ночей врачи боролись за жизнь капитана, который в бреду повторял призыв испанских республиканцев: «Но пассаран! — Они не пройдут!». На рассвете 3 сентября Рубен Руис скончался. Герой Советского Союза более полувека спит вечным сном в сквере в центре Волгограда близ Вечного огня.

…в дальнюю область,
В заоблачный плес
Ушел мой товарищ
И песню унес.
С тех пор не слыхали
Родные края:
«Гренада, Гренада,
Гренада моя!»

Поэт М. Светлов написал это задолго до гибели Рубена и завершил утверждением:

Новые песни
Придумает жизнь.

Другой поэт О. Берггольц, когда узнала о гибели под Сталинградом испанского юноши, дописала песню:

Он пел, умирая
За эти края:
«Россия, Россия,
Россия моя!».Он пел, умирая
За эти края:
«Россия, Россия,
Россия моя!».

Фронтовые будни

Где-то совсем рядом, точно под самым ухом, отстучал длинную очередь станковый пулемет, и тотчас с вражеской стороны послышался кошачий вой мин. Они проносились над окопами и наскоро сооруженным блиндажом, поднимали столбы земли, срезали осколками побеги молодого яблоневого сада.

— Ромашка, Ромашка, я — Сирень! Как слышите? Почему не отвечаете? — звал в бреду раненый связист.

Гуля прикладывала к его лбу мокрую тряпку и печалилась, что бинт весь вышел. Пыталась влить в перекошенный болью рот связиста воду, но раненый не желал пить, продолжал повторять про Ромашку — с каждым мгновением речь становилась бессвязней, пока вместо слов не вылетели глухие хрипы.

— Миленький, держись! Не сдавайся! Кончится обстрел — отвезу в госпиталь, — просила девушка и гладила солдата по пылающей руке.

Связист открыл веки. Несколько секунд осмысленно смотрел на санитарку, затем дернулся и остекленелым взглядом уставился в бревенчатый накат блиндажа, откуда после каждого близкого взрыва мин сыпалась струйка песка…

К гибели однополчан было невозможно привыкнуть, узнавая о новой потере нельзя было оставаться спокойной. Обрести новые силы, чуть притушить боль помогали письма из Уфы от мамы и из Москвы от отца. Стоило увидеть знакомые почерки, и Гуля точно слышала голоса родителей, забывала, что вокруг страшная, безжалостная, ежеминутно уносящая сотни жизней война…

Мамулька, родная моя!

Наконец-то получила от тебя большое подробное письмо. Как я была рада, что ты мне про Ежульку написала. Если бы только знала, как мне хочется вас всех увидеть, хотя бы часок побыть с вами. Ты пишешь об отпуске, но это невозможно, слишком горячее и тяжелое у нас время, когда каждый человек на счету.

Ежулька! Мой маленький, расти большой и умненький, реже хворай, голубоглазенький мой шалунишка. Не очень балуйте его, растите мужчиной, не плаксой-девчонкой.

Ожог ноги уже прошел. Правда, заживало больше месяца, не было времени пойти в санчасть. А обожглась я так: когда пошли в наступление, прыгнула на бруствер одного окопа, а там была бутылка с горючей жидкостью. Она у меня и взорвалась под ногой, облила меня, и я затоптала, и когда ко мне подбежали санитары с лопатами, чтобы закопать меня (т.к. затушить жидкость можно, только перекрыв доступ воздуха), я уже натягивала на себя обратно штаны, а вот сапоги уже никак не могла надеть. Так и пошла дальше и только после боя уже сделала себе перевязку.

Ты спрашиваешь о моей должности. Сейчас я санинструктор, но выполняю всевозможные функции. Получаю жалование 125 р. да еще полевые. Накоплю побольше — вышлю вам.

Об ожоге и мучающих больных деснах написала и отцу и выполнила его просьбу — поведала о нескольких фронтовых случаях:

В один из солнечных дней прибыли мы в деревню Н. На рассвете забрались в большую конюшню и повозки, и люди. Легла я рядом со старшиной, заснули. Сколько спали — не знаю. Проснулись от воя сирены и взрывов бомб. Стекла сыпятся, штукатурка летит.

Вся конюшня ходуном ходит. Я толкаю старшину и говорю:

— Ты хоть перед смертью закурить дай!

— Уйди ты, не до этого!

Но все-таки закурили. Прошла волна налета. Выскочила, собрала раненых, перевязала. Кого — в подвалы, кого — в щели. Опять летят и все группами. Вот так он стал нас прочесывать.

И мы пошли в наступление. Только вышли на наблюдательный пункт — летит. А наш пункт как раз на высотке да еще плохо замаскирован. Не успели залезть в щель. Самолеты развернулись и давай чесать. Смотрим, один из нас пикирует. Еще, гады, для морального воздействия сирены включают. Воют препротивно. Засыпало нас, ни черта не видно! Слышим только: воет над нами да звенит. Как бомба разорвется — смеемся: «Мимо!» Кончилось. Смеркается. Пошли дальше.

А днем я еще ребенка перевязала — шесть месяцев мальчонке. Мать убило, а ему спину осколком задело. Я его перевязываю, а он на меня такими большими страдальческими глазами смотрит и не плачет, а только тяжело вздыхает. Я его перевязываю, а у самой слезы градом льются. Да, всего не расскажешь…

Рассказать обо всем, что видела, пережила, было действительно невозможно.

Одно из сохранившихся чудом писем со Сталинградского фронта Гуля адресовала отчиму, украинскому композитору Филиппу Козицкому:

Сегодня канун твоего дня рождения. Поздравляю тебя, желаю большой, плодотворной работы и в 1943 году обязательно защитить диссертацию на доктора музыкальных наук. На Сталинградском фронте дан залп нескольких батарей по дзотам и блиндажам немцев в твою честь, чтоб они чувствовали нашу фронтовую, советскую музыку. А за обедом выпью свою порцию водочки за твое здоровье.

Да, завтра день рождения одного из наших командиров батальонов. Так что и вечером в землянке на передовой линии вспомним тебя, споем твою песню «Про батька народного» (я разучила ее с нашими бойцами и командирами). Она здорово звучит, грозно. Когда вслед за мной ее подхватывают сотни здоровых молодых голосов, даже немцы притихают и перестают стрелять. Видно, мороз по коже пробегает, наверное, стараются забиться куда-нибудь поглубже в свои норы. Но и там их достает мотив могучей песни, песни победы…

Гуля.

Одна беда — всех слов не помню — вышли мне их, пожалуйста, и на русском, и на украинском.

Очень личное

На передовой случалось всякое, не только болезненные ожоги, попадание под бомбежки, наступления на вражеские окопы, вынос с поля боя и сопровождение в тыл раненых, отмечание побед, дней рождений, скорбные прощания с погибшими однополчанами.

Случалась, притом довольно часто, на фронте и любовь. Она приходила к защитникам Родины не вовремя, не к месту, но люди не могли ничего с собой поделать — высокое чувство заполняло полностью, помогало быть крепким, стойким.

О том, что про любовь на фронте не стоит даже думать, что про любовь следует забыть до победы, до прихода мирных дней, Гуля прекрасно знала и была совсем не рада — даже опечалена, когда поняла, что командир дивизии Н. Бирюков неспроста оказывает ей знаки внимания, берет с собой в поездки, приглашает на ужин, угощает офицерским пайком. В другое бы время Гуле польстило, что ее любят, на фронте же любовь оказалась не в радость, о чем санинструктор призналась отцу:

Есть, папулька, у меня большое горе. Как тебе написать — не знаю. Любит меня наш командир. Надо прямо сказать, золотой человек. Я его очень уважаю, ценю и люблю как командира, и все. Но любить я его не люблю. И мне от этого очень тяжело. Много раз мы говорили с ним на эту тему. Он говорит, что сам не знает, как это получилось. То ли от того, что мы часто с ним вместе на волосок от смерти, вместе из-под носа немцев под градом пуль вытаскивали раненого комиссара. «Полюбил я тебя, — говорит, — как боевую, настоящую, крепкую подругу». Как ни трудно мне было его обижать, но все же я ему сказала, что его не люблю, но хорошим боевым другом всегда ему буду…

Если уж Гуля начала признаваться отцу в душевных волнениях, следовало оставаться откровенной до конца:

Видишь ли, было у меня одно увлечение, и большое, нашим генералом, но я решила, что это не дело, и сколько он ни вызывал меня к себе, сколько ни говорил со мной, я все же сумела себя переломить и настоять на своем. Отпросилась у него в полк, на передовую, и вот тут-то я вздохнула полной грудью, тут почувствовала, что я нужна многим. Я чувствую, что помимо помощи раненым, во мне нуждаются как в товарище. Со мной делятся и бойцы, и командиры своими радостями и печалями, рассказывают о любимых девушках, просят совета, просят помочь написать письмо. Помню, в бою пошел сильный дождь. А у меня не было плащ-палатки. Когда это увидели, протянулось около десятка рук с плащ-палатками. Меня каждый день наперебой приглашают куда-нибудь, стараются узнать, что я люблю кушать, и к моему приходу приготовить. Все это внимание очень дорого. Один взвод хвастается перед другим, сколько я у них была, что рассказывала, сколько спела песен. И если уделяю кому-нибудь больше внимания, чем всем остальным, на меня обижаются сотни!

Гуля почувствовала, что слишком много места в письме уделила личным переживаниям, которые знать родителям не обязательно, и вновь вернулась к описаниям фронтовых буден:

У нас в полку еще три девушки, две в санроте. Они никуда дальше нее не ходят. И третья связистка. Она тоже никуда не ходит и сидит все время на командном пункте. А я среди народа, в подразделениях. Но уж если кого отругаю, то он долго потом передо мной извиняется. Если день где-нибудь не была, уже звонят по телефону, узнают, где я, что со мной, цела ли.

Бились мы за одну высоту, день бились, несколько раз занимали и несколько раз отходили. Крепко там немец засел. Пошла я вытаскивать раненого, а он близко около немцев лежит. Заметили немцы, решили живой взять. Я ползу, и они ползут, огневую пулеметную завесу дали, чтоб на помощь ко мне не пришли. Назад ползти поздно. Впереди раненый, и немцы берут в кольцо. Взяла в руки гранату, решила, что подпущу и гранатами закидаю, хоть побольше их перебью. Вдруг слышу за собой раскатистое «Вперед!», затем «Ура!». И летят наши бойцы. Я вскочила — и за ними. Высоту взяли. Немцев выбили и покрошили много. Тогда я убила двух фрицев. Оказывается, когда приготовилась метать гранату, один боец следил за мной из окопа. Увидел, что меня окружают, как гаркнет: «Хлопцы, Гуля пропала!». Да так ринутся вперед ребята, да так хлынули, что от немцев одни перья полетели, хотя их было в несколько раз больше. Но это было настолько молниеносно, что они и «мама!» крикнуть не успели.

Взятая с боем высота была у Гули первой, оттого-то подробно поведала о победе — было чем гордиться. Впереди были другие, в том числе неприметный в раздольной степи холм, помеченный на картах цифрой 56,8…

Родителям Гуля писала довольно часто, и отец с матерью радовали дочь посланиями из Москвы и Уфы. Читая полные тоски строки, Гуля понимала, как скучает Зоя Михайловна, отчим, Владимир Данилович, и когда выдалась возможность сняться у фотокорреспондента фронтовой газеты, послала снимок родителям.

Посылаю свою рожицу. Только вы не пугайтесь, я, ей богу, не такая страшная. Этот снимок сделан после одного очень горячего боя. Но, как видите, у меня далеко не изможденный вид. Я думала, что на мою полноту хоть бой подействует — ничего подобного, никакого впечатления. Я часто пою одну песню, очень мне слова нравятся:

Ты теперь далеко, далеко,
Между нами поля и леса,
До Уфы мне дойти не легко,
А до смерти — четыре шага.

Вот и сейчас сидела и пела ребятам, потом мне принесли открытку. Ветер завывает, свистит. Ночь. Где-то между облаками мелькает луна. Фрицы забрались в окопы (они ночи боятся, как черти ладана) и для собственного успокоения строчат из автоматов, или по звездам, или в пустое пространство, так как не знают, куда стрелять.

Сегодня целый день с ночи сижу в окопе, беседую с бойцами. И так как днем мне сюда пройти невозможно, то открытку доставили только сейчас.

Вчера была в деревне. Сидела с одной связисткой в кухоньке. Рядом разорвался снаряд, изрешетил осколками всю кухню. Девушку ранило и все лицо осыпало песком, да с такой силой, что он глубоко въелся под кожу. А мне опять ничего. Я прямо удивляюсь. Мне везет, везет, да, кажется, когда-нибудь так повезет, что и света не увижу…

Писала с улыбкой, но, как в воду смотрела — предвидела, что везения не могут быть постоянными, на смену им явится страшное, непоправимое.

День рождения

Гуля была в недоумении: с утра все в медсанбате перешептывались друг с другом и при санинструкторе Королевой умолкали, прятали улыбки.

Когда поздно вечером Гуля вернулась со станции, куда провожала очередной транспорт с отправляемыми в Сталинград тяжелораненными, на пороге дома со сгоревшей в артобстрел крышей встретила Клаву Семилову.

— Погоди! Нельзя тебе в дом!

— Начальство из штаба армии приехало или затеяли очередную дезинфекцию?

Клава помялась.

— Н-нет… Но все равно не ходи! Думали, задержишься на станции, а мы тем временем успеем.

— Что «успеем»?

Клава зажала ладошкой рот:

— Чуть не выболтала секрет! Пожалуйста, не спрашивай!

Гуля устало опустилась на стоящий ящик от снарядов.

В сумеречном небе гуляли всполохи — за горизонтом горел подожженный врагом хутор.

Где-то совсем рядом в жухлой траве убаюкивающе турчало, было странно слышать мирное верещание рядом с безжалостной войной.

Песне кузнечика ответил далекий гул, точно шмель бился об оконное стекло.

Звук убаюкивал, и Гуля уронила на грудь голову, но задремать не позволила Клава:

— Дают сегодня письмо. Обрадовалась, а письмо не из дома

— пишет раненый. Что ни строчка — спасибо за то, что из-под огня вынесла. А в конце приписка: «Здорово вы, сестричка, в кино снялись!». Тут-то догадалась, что спутал тебя со мной…

Гуля слушала сквозь дремоту, не вникая в рассказ.

Клава приоткрыла дверь:

— Скоро? Устали уже ждать!

— Милости просим! — ответили из дома.

Гуля и за ней Клава перешагнули порог и попали в окружение однополчан, среди которых было несколько санитарок.

— Поздравляем!

— С днем рождения!

Расти до ста лет!

Капитан Седура попросил всех умолкнуть, взял Гулю за руку и подвел к столу, где стояла бутылка трофейного коньяка и на блюде красовался румяный пирог.

— От имени и по поручению командования, а также всех бойцов нашего полка, в том числе медсанбата эвакогоспиталя, поздравляю младшего сержанта Марионеллу Владимировну Королеву с двадцатилетием! Желаем…

Седура не договорил, улыбнулся, обнял именинницу.

— Не умею произносить торжественные речи. А посему прошу всех к столу. Выпьем за виновницу торжества!

— Позабыла о своем дне рождения! — призналась Гуля. — Спасибо, что напомнили, поздравили. Но вы, товарищ командир, оговорились, назвали меня младшим сержантом, я пока что…

— Все верно. Отныне согласно приказу, ты младший сержант. Это подарок к твоему празднику. А главный салют дадим в бою из всех видов орудий.

Отметить день рождения, к сожалению, не привелось. Только пригубили из стаканов и кружек, как на пороге появился лейтенант.

— Товарищ капитан, командир полка на проводе!

Седура отложил кружку, надел фуражку и поспешил на узел связи.

Словно по команде, поставили стаканы и девушки: день рождения однополчанки решили отметить позже.

…как встретила день рождения? У нас как раз был жаркий бой, и в мою честь целый артполк и наша полевая артиллерия дали залп по немцам, не одну сотню уложили. А вечером, когда все немного успокоилось, мы поужинали, причем наш повар испек несколько пирогов и на одном из них написал: «Будущему гвардейцу».

В день рождения Ежика тоже было несколько залпов. А когда собрались ужинать, пришлось отбивать довольно яростную атаку немцев и, кроме того, занять один населенный пункт, а потом ко мне подошли бойцы и сказали, что это они ознаменовали день рождения Ежа. Очень сроднилась со всем полком…

Личный транспорт

В затянувшейся осени (прозванной «бабьим летом» за недолгие в предзимье теплые дни) по утрам близ Дона все окутывал серый туман.

Когда зачастили дожди, стало трудно ходить по прорытым ходам сообщений, почти невозможно в земляной жиже ползти за очередным раненым к ничейной полосе. Дожди размывали не только окопы, но проникали в наспех устроенные землянки, блиндажи. На ночь Гуля с подругами клали сапоги на ящик, иначе к утру на полу в воде они разбухали. Как-то по забывчивости оставили их под лежанкой и к утру сапоги размокли, стали тяжелыми, не пожелали лезть на ноги.

— Скорее бы зима приходила. А то льет да льет с неба — конца-краю дождям не видно.

— Не ругай погоду, дочка, — посоветовал заглянувший в землянку пожилой ефрейтор с усами цвета пивной пены. — Дожди нам на руку — непогода немчуре удар наносит, не позволяет танки на нас бросить — мигом в грязи завязнут, а то и утопнут. Попробует вражина сунуться и шага не сделает, а ты погоду клянешь.

Ефрейтор обстоятельно, не торопясь, словно дело было привычным, выжал мокрые полы шинели, затем полез в карман за кисетом. И лишь затем, словно между прочим, сказал:

— Принимай транспорт в личную собственность.

— Какой еще транспорт? — не поняла Гуля.

— На дворе у плетня стоит, — пояснил ефрейтор — От самой Иловли на поводу вел. Чуть в грязюке оба не утопли. Учти: транспорт с характером и норовом. Чуть что не по нему — упирается и ни шагу вперед! Не знаю уж, как ты, дочка, с ним совладаешь, а я за дорогу измучился.

Стоило выйти из землянки, как Гуля чуть не вскрикнула от удивления и радости: за пологим холмом, у расколотой осколком старой груши стояла лошадь с седой, спадающей длинными шелковистыми прядями гривой.

— Вот твой транспорт. При четырех ногах и одном хвосте, — ухмыльнулся ефрейтор.

Гуля смотрела на подарок, а в памяти невольно, точно страницы из знакомой и любимой книги, всплыли воспоминания: рослый белый конь по кличке Сивко, с кем познакомилась на съемках фильма, изучение его привычек и повадок, взятие на Сивко высокого барьера…

Гуля подошла к лошади, притронулась к ее холке.

Лошадь посмотрела на девушку влажными глазами и, признав нового хозяина, довольно заржала.

— Как зовут, точнее кличут? — спросила Гуля, и ефрейтор ответил:

— Паспорта или другого какого документа при коняге не было. Я ее всю дорогу Окой звал.

— Ока! — повторила Гуля, и, не успел ефрейтор глазом моргнуть, оказалась верхом на лошади.

— Вот это да — удивила так удивила! — восторженно крякнул ефрейтор. — Выходит, приходилось прежде с конями дело иметь?

Гуля не ответила, сжала каблуками бока Оки, и та с места взяла в карьер…

Отныне стала не страшна дождливая осень с размытыми дорогами. Стоило пронестись на Оке по хутору, как Гуля ловила восторженные взгляды однополчан.

С новым четвероногим другом Гуля сдружилась быстро. Не раз в трудные минуты «личный транспорт» выручал хозяйку, но о таких случаях Гуля никому не рассказывала и лишь написала отцу:

Когда надо куда-нибудь срочно поспеть, еду верхом: есть у меня Ока — чудесная лошадь! Ходит замечательно. Как-то пришлось вместе через Дон плыть. Вокруг фонтаны от пуль и снарядов, а Ока хоть бы что — плывет и лишь отфыркивается. Так и доплыли.

Недаром говорят, что месяц на фронте равен трем годам жизни в тылу. Если я приехала на фронт девчонкой 20 лет, то сейчас за три месяца дожила до 29-летнего возраста. Но все то не важно. Скорее бы разбить эту сволочь, тогда мы все помолодеем опять.

Ты спрашиваешь, кем я сейчас числюсь? Мне присвоено звание старшего сержанта, числюсь санинструктором. По телефону у меня есть свой номер, есть своя лошадь. Предлагают идти работать секретарем политотдела, но… мне нужна такая работа, которая забирала бы максимум энергии. Есть возможность ехать учиться на общевойскового командира. Но мне жаль дивизии и полка, т.к. обратно к себе попасть не удастся. Меня здесь знают и ценят. Я прошла с полком огонь и воду в полном смысле этих слов. Много наших людей, вынесенных мной с поля, вернулись в свои подразделения. И уйти из полка я, пожалуй, не смогу.

Недописанное письмо

В конце тетрадного листа нет привычной подписи «Ваша Гуля» или «Марионелла», и само письмо осталось недописанным — тому была веская причина…

С раннего утра над хуторком, где обосновался медсанбат, запуржило, снег залепил без того слепые окна в чудом сохранившихся после бомбежек домах. Ветер намел к калиткам сугробы, присыпал крыши, автомашины, пушки. Перешедшая в метель пурга угомонилась только к полудню.

— Конец осени, пришло время зиме, — сказал седоусый ефрейтор, стряхивая у порога с шинели снег.

У осколка зеркала брился молодой солдат — делал это неловко, так как одна рука висела на перевязи, а у второй была перевязана бинтом ладонь. Брился солдат не спеша и с удовольствием: по тому, как сбивал кисточкой мыльную пену, наносил ее на щеки, подбородок, как водил по лицу бритвой, было нетрудно догадаться, что бреется солдат первый раз в жизни.

В углу на нарах боец в вислоухой шапке-ушанке сосредоточенно зашивал на гимнастерке прореху.

— Закурить найдется? — спросил ефрейтор.

— Имеется, но дымить обожди: от дыма после сна голова чугунная, а голову следует беречь, как и руки, коль они золотые, — солдат кивнул на неудобно примастившуюся на нарах Гулю. Санинструктор лежала, смешно свернувшись клубком, спрятав согнутые колени под шинелью, шевелила губами, точно разговаривала с кем-то во сне.

— Уморилась — война не бабье дело, тем более не девичье. Ночью дважды ездила на станцию, раненых в машины грузила, затем на носилки перекладывала и в вагоны относила. Пусть отоспится, силенок поднаберет. А ты с куревом во двор ступай и там смоли табак…

— Спать надо лежа, а не, как она, сидя. Проснется — останется невыспавшейся, кости ломить станет, — объяснил ефрейтор.

— Я не сплю, только вздремнула, — сонным голосом сказала Гуля.

— Дремать, между прочим, надо лежа, а ты почти сидя спала.

Ефрейтор помог Гуле дойти до лежанки — сбитая из свежих досок, она источала приторный запах леса.

Гуля вновь закрыла тяжелые веки, и перед ней в медленном хороводе плавно закружились снежинки. Они опускались на поля, тонули в небольшом, еще не скованном льдом озере, точнее пруде, какие Гуля видела в Москве…

Ефрейтор взял со стола листок:

— Домой писала, да не закончила. Мне на КП шагать, там отдам почтарю, — ефрейтор аккуратно сложил исписанный лист, положил его в конверт и спрятал в карман.

Так письмо от 12 ноября ушло недописанным, даже неподписанным:

Вот и праздники минули. Время летит быстро, быстро.

Уже семь месяцев, как я вас никого не видела, а кажется, что только вчера уехала из Уфы.

Праздники (годовщина Октябрьской революции — Ю.М.) прошли у нас торжественно. Настроение у всех было приподнятое. Перед носом у немцев поставили Красное знамя. Я тоже ходила его ставить. Погода в ночь на седьмое была жуткая: шел дождь пополам со снегом. Когда я вернулась в батальон, пришлось выжимать и выкручивать юбку, и, несмотря на прекрасные сапоги, ноги были совершенно мокрые. Меня раздели, усадили в землянке около печи, и через час я высохла. Все праздники провела в ротах, беседовала с бойцами, читала им стихи, пела песни. К полуночи дали салют из всех пулеметов и винтовок по амбразурам немецких блиндажей трассирующими пулями, так что получилась своеобразная иллюминация.

На другой день пошла в одну роту — от противника она находится в 80 метрах. Пройти туда днем очень трудно. А я решила пройти — и прошла. Сидели там до вечера, стреляли по фрицам. Одного убила. Вечером пошла в следующую роту. И опять всю ночь бродила. Ударил мороз, градусов до 15-ти ночью доходит. Речка и озеро замерзли.

Я чувствую, что помимо помощи раненым, во мне нуждаются и как в товарище. Бойцы и командиры делятся со мной своими радостями и печалями, рассказывают о любимых девушках, просят советов.

Последние строки

С наступлением морозов враг стал злее и упорнее. Не смолкали артналеты, вылазки к нашим окопам, то и дело над маленьким, степным хуторком Паньшино, где остановился Гулин стрелковый батальон, проносились к Сталинграду вражеские самолеты, чтобы сбросить смертоносный груз на несдающийся город.

Редко-редко выдавался денек, когда бойцам не надо было отражать атаки, прятаться в укрытия, а Гуле с подругами под шквальным огнем ползти к ничейной полосе за ранеными, чтобы волоком или на себе доставить в тыл.

В короткие промежутки между контратаками бойцы чистили оружие, брились, приводили в порядок обмундирование, наспех утоляли голод и — писали домой письма.

— Поимейте сострадание: машина меня ждать не станет! Так что закругляйтесь! — просил почтальон. — Еще к соседям за почтой надо заехать!

Никто не слушал увещевания — бойцы продолжали заполнять странички тетрадей, блокнотов долгожданными в тылу весточками с фронта.

— Вот уйду, и письма останутся с вами! — пугал почтальон, прислушиваясь к канонаде.

— Еще минуточку дай! — просила Гуля.

Она сидела в траншее под бревенчатым накатом, на снарядном ящике, в руках — почтовая открытка с портретом Михаила

Кутузова, с девизом в верхнем правом ушу: «Смерть немецким оккупантам! Воинское».

Одно письмо было в Уфу:

Дорогие мои!

Все продолжаю получать большое мамино письмо, написанное на открытках.

Ты спрашиваешь, нужны ли мне носки? Конечно, нужны, но я боюсь, что ты их никогда не свяжешь. Ведь с Ежиком столько хлопот.

Из вещей мне надо пока теплые чулки, можно носки. Больше пока ничего не надо. Из теплых вещей я тут получила шапку, ватные брюки, теплые портянки и меховой жилет. На днях получу все остальное, а именно: ватную куртку, шерстяную гимнастерку, шерстяные брюки, свитер и меховые рукавицы. Шерстяные варежки тоже. Мой меховой жилет очень легкий и очень теплый, я в нем прямо как у бога за пазухой. Я вот о вас беспокоюсь. Ты мне как-то писала, что у Варюши ничего нет теплого на руки, а она их обморозила и это меня волнует. Вы хоть сами смастерите ей чего-нибудь, пусть будет некрасиво, зато тепло.

Я часто представляю вас всех вместе, как ты и Ежик собираете мне посылку. И так тепло-тепло на сердце становится и уютно от вашей ласки и забот.

Заиграла «Катюша», на время прекратила писание, выбегала смотреть. Ох и здорово же бьет! У нее теперь «сынок» появился, так он лупит еще сильнее. На восемьдесят метров воздушной волной убивает, не считая убойной силы от осколков. Немцы, когда «Катюша» играет, готовы в преисподню провалиться, лишь бы ее не слышать.

В письме было обращение к отчиму, кого Гуля ласково звала «Пылыпка»:

Пишу тебе чисто деловое письмо. Нам бы очень хотелось, чтобы Рыльский, Яновский, Тычина и др. (известные украинские поэты, писатели, в предзимние дни 1942 г. работавшие в эвакуации в Башкирии — Ю.М.) писали для нашей газеты «Красный воин». Хочу на них подействовать через тебя. Особенно хочется, чтобы написали Яновский и Рыльский. Нашу газету очень любят бойцы и командиры, она очень популярна. Недавно приезжали из политотдела фронта и хвалили. У нас много украинцев, вот и хотелось привлечь в газету украинских писателей, но в переводе на русский язык, т.к. газета выходит на русском.

Пылыпка! Ты с ними поговори и очень, очень попроси от моего имени и от имени всей нашей части. Если провернешь это дело, мы тебе будем очень, очень благодарны…

Второе письмо в Москву было лаконичным:

В боевых делах я, ей богу, на рожон не лезу. Сначала взвешиваю все обстоятельства и, если нужно, лишь тогда лезу. Двух фрицев убила, когда была в разведке, и немецкие автоматчики чуть было нас не окружили.

Я уже писала, что на праздник седьмого ноября уложила в бою одного фашиста, так что сейчас на моем счету уже трое. В армии зазнаваться не дают, если зазнаешься, то быстро спесь собьют.

Из Уфы сейчас получаю письма довольно регулярно. Много пишут о Ежике, парень растет и хулиганит вовсю. За все хватается, бегает, переворачивает всю комнату вверх тормашками. Чайные ложки, как правило, ищут перед чаем в валенках, его ботинки в ведре с водой и т.д.

— Закругляйся, товарищ санинструктор, — продолжал умолять почтальон. — Про все зараз не отпишешь. Ставь точку и сдавай. Гуля не ответила, продолжая писать.

Если в скором времени письма от меня будут приходить реже, не волнуйтесь — значит, много дела…

С белесого неба сыпал крупный снег. Снежинки садились на почтовую открытку и таяли, размывая строки.

Гуля вспомнила, что отец с матерью не раз досадовали, что по четырехзначному номеру полевой почты невозможно узнать, где воюет дочь, — то ли под Курском, то ли под Воронежем или еще где.

Гуля задумалась. Отец, конечно, знает по сводкам Совинформбюро, газетам и радио о начале битвы на Волге, так стоит ли скрывать, где воюет дочь?

Из предыдущих посланий благодаря хитрости отец узнал, что Гуля находится севернее Сталинграда, надо вновь зашифровать (скрыть от вездесущей цензуры) свое местонахождение. «Шифровку» отец поймет — лишь он один ласково звал дочь Дотькой. И Гуля приписала:

Получила письмо от Дотьки, она живет в Паньшино Сталинградского района. Пока никуда не эвакуировалась, пишите ей. Я раньше уже писала вам ее адрес.

Целую вас крепко. Гуля.

— Извини, что заставила ждать, — Гуля отдала почтальону открытку.

— «Москва. Сивцев Вражек…» — прочел почтальон адрес и, пряча открытку в сумку, добавил: — Доставим в сохранности — не сомневайся.

И письма отправились в неблизкий путь, одно в Уфу, другое в столицу. Последнее пришло в Москву 24 ноября тысяча девятьсот сорок второго года — об этом сообщил густой почтовый штемпель. Пришло в тот самый день — и, может быть, час, — когда в бою за безымянную высоту 56,8 погибла младший сержант, санитарный инструктор Марионелла Королева, она же Гуля…

О печальном дне автор невыдуманного рассказа узнал из воспоминаний фронтовых друзей Гули, ее однополчан — начальника артиллерийского дивизиона майора Прозорова, медсестер Кати Сизко (Пугачевой), Клавы Семиловой, Зины Сачковой (Клюкиной, помощника начальника политотдела дивизии Зенина, парторга полка капитана Седуры, военврача медсанбата Бутавина, комиссара 214-й дивизии Соболя, генерал-лейтенанта, командира дивизии, Героя Бирюкова.

Итак, было 24 ноября 1942 года.

В 8.30 поступил приказ начать наступление на опорный пункт врага — неприметную, на первый взгляд, высоту среди раздольного Придонья.

Раньше всех до высотки, помеченной на командных картах цифрой 56,8, дошли — точнее добежали, бойцы первой роты. В траншею полетели гранаты, бутылки с горючей смесью, следом во вражеские окопы, пути сообщения хлынули красноармейцы, на ходу стреляя в каждого попадающегося на пути немца и румына. За считанные минуты линия вражеской обороны, а с ней высотка, были отбиты. Но мало захватить главенствующую в степи высоту, следовало ее удержать. Поэтому в подкрепление направили двадцать пять бойцов, среди них Королеву.

Пришедший в себя враг очухался, набрался сил и ринулся в наступление, желая во что бы то ни стало вернуть потерянную высоту. Одна, вторая, третья атаки, и каждая захлебывалась в яростном ответном огне.

Вначале бойцы стреляли, забыв, что надо беречь боеприпасы, когда же опустели ящики с гранатами и патронташи, пришлось стрелять не так часто.

В 11.00 прервалась телефонная связь с командным пунктом -взрывом перебило провод. Был убит командир роты. Осколком снаряда пробило Гуле сапог, и он быстро наполнился кровью.

— Ползи в тыл! — приказал ефрейтор.

Гуля упрямо покачала головой:

— Здесь нужна! Без меня некому раненых перевязывать!

— Гляди — без ноги останешься!

— Лишь задело!

Бой длился долгие, кажется, бесконечные двенадцать часов. Кашлянул и замолк пулемет — кончились патроны:

У бойцов оставалось по две-три обоймы, по паре «лимонок», пяток бутылок с зажигательной смесью. Пришлось пристегнуть к винтовкам штыки, готовясь встретить врагов лицом к лицу в рукопашной схватке.

Подкрепление запаздывало, впрочем, на высотке его никто не ждал, зная, что связь с тылом прервана.

Отступать было нельзя — высота главенствовала в степи, враги могли укрепиться на ней, сделать ее неприступной, производить с нее обстрел.

К концу двенадцатого часа обороны в живых осталось шестеро. Словно догадываясь, что у красноармейцев закончились патроны и шестерым никак не удержать стратегически важный серый холм на бескрайней равнине, немцы с румынами предприняли новое наступление. И когда оказались в полусотне метров от высоты, Гуля подняла товарищей в контратаку.

Она первой встала из окопа, первой бросилась навстречу врагам. И, точно ожидая этого порыва, следом поднялись пятеро.

Гуля бежала, что-то кричала, быть может, подбадривала бойцов и неожиданно точно оступилась, споткнулась о невидимую преграду.

— Гуленок!

Королева лежала, прижимая к себе карабин.

С низкого мутного неба кружил снег, он садился на развороченную взрывами землю, усаживался на ресницах, бровях Гули.

За высотой раздавались беспорядочные выстрелы, крики — это подоспевшие на выручку бойцы второго батальона занимали вражеские укрепления.

— Если попаду в госпиталь, тем более надолго, ничего не сообщайте отцу с матерью, чтоб не волновались… И так за меня дни и ночи переживают… — чуть слышно, с трудом дыша, проговорила Гуля и умолкла на полуслове.

Налетел ветер. Он погнал по степи сухой снег, кинул в лицо Королевой горсть колючих снежинок, но Гуля не смахнула их.

Она смотрела в нависшее над головой небо широко распахнутыми глазами…

Спустя неделю в газете «Известия» появилась небольшая заметка «Между Доном и Волгой»:

В тяжелый момент мы попали в часть, где заместителем командира по политической части майор Клочко. Тут хоронили любимицу части санинструктора Марионеллу Королеву, которую все звали ласково Гулей.

В дни наступления она спасла жизнь десяткам раненых бойцов. Когда у одной из сильно укрепленных высот наших бойцов остановила сплошная стена огня, вдруг раздался звонкий голос Марионеллы:

— Бойцы, на штурм!

Королева первой поднялась во весь рост. И мгновенно все бойцы рванулись вперед.

Может быть, позднее, когда полностью будет очищена приволжская степь от врага, ныне безымянной высоте будет присвоено имя одной из героинь наступления, имя Марионеллы Королевой.

Хоронили Гулю 25 ноября. Место для могилы выбрали неподалеку от командного пункта на окраине Паньшино, близ семейки тополей. Рядом в промерзшую землю опустили погибшего при обороне высоты 56,8 командира артиллерийского полка, майора Алексея Топилина.

— Огонь! — скомандовал начальник артиллерии дивизии майор Прозоров, и десять залпов прогремели над могилами.

Второго декабря 1942 года в полку объявили приказ командующего армией:

В боях с немецко-фашистскими захватчиками исключительное мужество и геройство проявила санитарный инструктор полка, младший сержант Марионелла Королева. Первое время она выступала на сцене перед бойцами и командирами, художественным словом и песней звала к борьбе с ненавистным врагом нашей Родины. Но когда дивизия вступила в бой, Королева сменила профессию артистки на санинструктора.

За время боевых действий бесстрашная комсомолка спасла жизнь более ТОО бойцов и командиров, из них 50 человек переправила через Дон на восточный берег.

В бою за высоту 56,8, следуя примеру бесстрашных героев, в критический момент она подняла бойцов и повела их в атаку. Будучи дважды раненной, Королева не оставила поле боя, заявив товарищам: «Я больше всего боюсь, чтобы меня не сочли трусом».

Приказываю: за боевые заслуги и самоотверженную борьбу с врагом зачислить Королеву Марионеллу Владимировну почетным красноармейцем стрелкового полка.

Тогда же было составлено представление на посмертное награждение:

За беззаветную храбрость и героизм в борьбе с немецкими оккупантами ходатайствую наградить правительственной наградой орденом «Ленина».

П/п командир 780 СП майор Манапов.

Военный Совет Донского фронта вынес решение:

Достойно правительственной награды ордена «Красного Знамени».

Командующий 24-й армией генерал-майор Галанин.

На следующий день после похорон в полк пришел почтальон. Среди других писем из тыла были и адресованные М.В. Королевой -одно письмо от матери, второе от отца.

— Кроме положенной похоронки необходимо написать осиротевшим родителям, — пришел к выводу командир дивизии, когда ему доложили, что два письма некому вручить. — Я сообщу горькую весть в Москву отцу Гули — мужчине легче беседовать с мужчиной. А матери санинструктора пусть пишет кто-либо из подруг Гули.

Уважаемый тов. Королев, здравствуйте!

Разделяю ваше горе по случаю гибели дочери.

Должен сказать, что Гуля, находясь с нами на фронте, вела себя как истинная патриотка, как истинная дочь своего народа. Она была общей любимицей. Ее можно было увидеть проводящей беседу с бойцами; доставляющей донесение командирам в бою, выносящей раненых, передающей по телефону распоряжения, работающей в разведке и ведущей за собой бойцов в атаку. Вела она себя геройски и геройски погибла.

Недавно она награждена орденом Красного Знамени.

Последний раз я с ней виделся вечером накануне дня ее гибели: она принесла донесение и карту, захваченную у немцев.

Гуля похоронена в хуторе Паньшино Иловлинского района Сталинградской области.

До свидания, тов. Королев. Когда представится возможность, постараюсь с вами увидеться.

Н. Бирюков, командир дивизии.

В отличие от по-мужски строгого и короткого письма комдива, письмо подруги было на трех тетрадных страничках полно подробностей:

Здравствуйте, дорогая Гулина мама!

Пишет вам девушка, которая дружила с вашей Гулей.

Меня почему-то все время тянет написать вам. Успокоить хочется, чем-нибудь помочь вам в вашем большом горе. А потеря такой девушки, как Гуленька, это тяжелое, жутко тяжелое горе. Ну, ничего, родная, славная Гулина мама, не нужно только горевать, ведь Гуленька не ушла от нас совсем, она всегда будет с нами, ее никогда не забудет Родина, а вас — мать, воспитавшую такую преданную дочь, такого славного воина, назовут матерью сотни других девушек, патриоток нашей страны.

Я очень много была с Гулей, особенно последние три месяца. Я немного моложе ее, и она всегда покровительственно относилась ко мне, и звала «милая девочка». Она в это время была в стрелковом полку. Я хорошо знала командира полка, часто бывала там и так сдружилась с Гулей. С ней вместе пели, вместе по батальонам ходили, в разных переплетах были, из которых еле-еле выходили живыми. Мы в разных полках были во время боя, всегда на разных участках, а после наступления, встретившись, запыленные, усталые, поцелуемся крепко и опять разговоры, смеху без конца.

За несколько дней до наступления она была у нас на моем дне рождения, когда мне исполнилось 18 лет: как раз в тот день я получила правительственную награду — медаль. Гуля меня поздравила -от души была рада за меня. Ушли все, и она осталась. Знали, что скоро будем наступать, значит жди всего. Как раз уехал в госпиталь майор Хохлов, командир полка, которого за храбрость, за полное презрение к смерти по-товарищески любила Гуля. Какое-то грустное настроение было. Сели на кровать с ногами, прижались друг к другу и долго, долго сидели. Я тогда любила нашего майора, командира артиллерийского полка Топилина. Любила всей молодой душой, как в первый раз любят. Молодой, красивый, храбрый артиллерист он в один день погиб с Гуленькой. Погиб, как герой, командир-артиллерист, в пехоте за станковым пулеметом. Он тоже поднимал бойцов в атаку. «Вперед, русские люди!». И сам шел вперед и вперед и даже упал лицом вперед.

Вот в тот день мы сидели с Гулей грустные. Ведь знали, что жаркие бои будут, знали, что будут жертвы. Боялись за близких, любимых. Я жутко боялась потерять Алексея, а она все успокаивала меня, уговаривала. Как о многом мы с ней говорили! Обо всем! И о жизни, и о любви, и о товарищах, о родных, близких. Ну о чем могут говорить две подруги, о том и говорили. Говорили и о том, что если убьют, куда, кому писать, и что сказать. Она вспоминала вас, отца, Ежика…

Поздно ночью я ее проводила. Потом началась подготовка, стали наступать и больше я ее не увидела.

На другой день, утром, погиб наш майор, мой ясноглазый Леша. Меня сняли с передовой, не находила себе места от горя, не могли ноги держать, все на колени падала. Вечером, как сквозь сон, услышала, что геройски погибла Гуля, наш командир батальона Ванюша Плотников, умерла от ран Леля Шевцова, до самой последней минуты просившая спасти ее: «Девушки, я так жить хочу, ну спасите меня, я все время была с вами!». Так со словами «жить хочу» и умерла. И сколько еще молодых, славных погибло! Вот так далась большая, нужная победа. Она забрала самых лучших, самых дорогих…

На другой день их хоронили всех вместе, и моего майора, и Гуленьку, и всех других. Я знаю, вам совершенно не нужно читать про майора Топилина, но как-то невольно вырывается, ведь они друзьями были, пели вместе.

Гуля лежала в гробу, как живая, губы улыбались немного, тени от длинных ресниц на лицо падали, аккуратно лежали волосы.

Так спокойно лежала, как будто спала…

Опустили два гроба. Гуленькин и его* [* На памятнике у могилы лишь одна фотография санинструктора, хочется верить, что рядом будет фамилия майора А.Топилина.]. Дали салют погибшим, море огня по немцу. И все. Больше их нет. Похоронены в деревушке Паньшино, в 3 километрах от тихого Дона.

Ежик остался без матери, но он будет сыном нашей дивизии, за него наши воины будут отдавать жизни, как отдала его мать.

Люда Никитина.

Вы не горюйте, родная, берегите себя, вы нужны Ежику.

В морозные февральские дни 1943 года, когда по всему миру разнеслась весть об окружении в районе Сталинграда 6-й полевой армии генерал-фельдмаршала Паулюса, бойцы стрелкового полка, где прежде служила Королева, шли в бой с песней о Гуле: слова сложил хороший знакомый погибшей девушки, известный украинский поэт Максим Рыльский (должно быть, просьба Гули написать для однополчан песню дошла до поэта, он откликнулся на нее):

О девушке страны родной
Мы нынче песнь поем,
Она бойцов вела на бой
И умерла бойцом.

Идет, шумит великий час —
Священная война,
Марионеллы нет средь нас,
Ушла навек она.

Но в сердце каждого бойца
Слова ее горят:
«Идти отважно до конца
И не глядеть назад!»

И в день, когда заря взойдет
Над Родиной святой,
Тебя прославит весь народ,
Товарищ боевой!

Бойцы пели, и им казалось, будто в одном с ними строю, в одной цепи идет в бой и русоволосая Гуля.

Вместо эпилога. Не забудем никогда

Когда были прочитаны все бережно сохраненные родителями Гули письма — и те, что Королева писала в детстве, и фронтовые, последние, я снова поехал в степной хутор Паньшино.

Знакомая проселочная дорога вновь привела к яблоням и среди них гранитному обелиску. На этот раз возле могилы Гули встретил группу школьников. Они стояли и молчали, точно мысленно давали клятву киноактрисе, санитарному инструктору вырасти смелыми, честными, горячо любить Родину.

В Паньшино в тот раз я провел весь день и всю ночь. Побывал в хуторской библиотеке имени Гули Королевой, которую подарили отец героини и его товарищи по театру теней. Ближе к вечеру старожилы хутора Валентина Макарова и Анастасия Тимофеевна Гераскина (в ее доме осенью сорок второго года проживала Королева) проводили меня в бескрайнюю степь на прославленную высоту, помеченную во время войны на картах 56,8.

Это был холм, поросший сожженной солнцем травой и седым ковылем. Неподалеку с обвалившимися краями траншея, углубления — воронки от снарядов, мин.

День шел на убыль. Солнце катило на запад. И там, где кончалась голубая степь, а синеватая полоска придонских садов сливалась с небом, разгорались яркие всполохи.

Я смотрел на пламенеющий горизонт и думал, что Гуля отдала свою жизнь за то, чтобы на землю всегда приходили восходы, наступали тихие закаты, чтобы степь, хутора, деревни, города не глохли от взрывов и артиллерийской канонады, чтобы мальчишки и девчонки узнавали о войне лишь по фильмам да книжкам про ушедших в бессмертие героев.

________________________________________________________________________________

Публикуется по итогу оцифровки книги: Мишаткин Ю.И. Рыцарский меч Сталинграда. Повести. — Волгоград: ООО «Принт», 2002. — C. 9-59.

________________________________________________________________________________