Повесть о Рубене

БРОСОК НА КОТЛУБАНЬ

Пеший бросок из Красноармейска в район станции Котлубань гвардейский батальон капитана Лустина должен был совершить в предельно сжатые сроки. Этого требовала тревожная обстановка на участке фронта Самофаловка — Котлубань. Группе вражеских танков удалось захватить разъезд 564-й. Это ставило под угрозу сообщение части наших войск со Сталинградом.

Когда 35-я гвардейская стрелковая дивизия получила задание остановить противника на участке Самофаловка — Котлубань, ее полки еще находились в пути. И командир 35-й, генерал Глазков, принял решение — выдвинуть на рубеж развертывания передовой отряд, которому было приказано с марша вступить в бой и задержать противника до подхода основных сил дивизии.

Пулеметная рота старшего лейтенанта Ибаррури вышла на выполнение задания в 23.00. Сеял мелкий дождь.

Тугой порывистый ветер гнал и кружил его над блеклыми травами Приволжья.

Шагая впереди колонны, Рубен мысленно высчитывал расстояние, которое предстояло преодолеть. Если за ночь они пройдут сорок километром, останется еще добрая половина пути, быть может, пути наиболее трудного потому, что чем ближе к фронту, тем активнее авиация противника.

Вот и теперь, едва остались попади последние домики Красноармейска, над степью покатился ноющий гул «юнкерсов». Вскоре он затих, а потом снопа стал медленно надвигаться с запада, где временами сквозь мокрую темень зыбились то зеленоватые, то багровые всплески ракет.

Рядом с Рубеном шел командир взвода лейтенант Павел Глущенко.

Дождь то ослабевал, то усиливался, мелкий и зябкий, пронизанный ветром; прикрываясь краем плащ-накидки и закурив папиросу, Глущенко неожиданно спросил:

 — Как твоя левая рука?

Рубен невольно замедлил шаг.

— Тебе кто-то сказал или ты сам заметил? Глущенко промолчал. Он вовремя поддержал Рубена под локоть на ослизлой выбоине и сам чуть было не свалился в ухаб.

— Скользко, будто на паркете, — усмехнулся Павел. — Ну что ж, проселок, а не какая-нибудь авеню.

— Почему ты спросил о руке?

— Да ведь заметно. Разве твое ранение — секрет?

— Нет, от тебя не секрет,— сказал Рубен. — Однако помалкивай. Знаешь, командир полка, чего доброго, может отправить в тыл.

Глущенко встряхнул плащ-накидку, с досадой отбросил мокрую папиросу.

— В этом, извини, сомневаюсь. Все относительно, и ранение — тоже. Для тылового врача твое ранение — дело, возможно, серьезное, а на переднем крае — пустяки. Между прочим, я заметил, что ты как будто стараешься это ранение скрыть. Месяц назад, когда я впервые увидел тебя на учениях, мне показалось, что ты неловко двигаешь рукой. Потом я присмотрелся и понял: да ведь тебе больно левую руку подымать!

Далеко в тяжелых лохмотьях туч вспыхнула ракета, и в холодных отсветах ее заблестели стволы пулеметов, автоматов, темный металл касок. Смутные отблески погасли, и над колонной опять сомкнулась ночь.

Рубен посмотрел на часы: черная фосфорическая стрелка приближалась к цифре три. Он подумал о том, что солдаты уже устали, хотя пройдено было не более четверти пути. Марш в такую распутицу — дело не шуточное, и нельзя было думать об отдыхе: с ходу в бой.

За короткое время учений под Щелковом он успел узнать каждого из бойцов роты, а с веселым Глущенко подружился. Лейтенант охотно и много рассказывал о своем Донбассе, и, слушая пересыпанную украинскими словами его речь, Рубен вспоминал свою заветную сторонку — Бискайю.

Сейчас он думал о том, что за последние дни в облике бойцов произошла неуловимая перемена: как будто ближе, внимательнее стали они друг к другу и одновременно сдержаннее. Каждый из них понимал, какая ответственность выпала им на долю: отступление кончилось. Позади — несчетные кровавые рубежи. Они как ступени, вырубленные в скале, к трудному, решающему перевалу. А перевал — эта степь, равнинное междуречье Дона и Волги. Здесь началась великая битва, неизбежность которой была понятна: от самого Дуная, от Прута, от Немана, от Карельских озер к ней вели и горькие и славные рубежи-ступени. Битва началась еще 20 июля на подступах к Дону, когда бои развернулись по всему фронту 62-й армии.

С этого дня Рубен не расставался с картой междуречья. Таких огромных цифр не знала ни одна война. Вот малый клочок земли у самого Дона — карта со всеми подробностями берега, урочищ, высот отчетливо развертывалась перед глазами, — и на этом неприметно малом клочке земли против гвардейцев полковника Утвенко неприятель бросил сто пятьдесят танков. Сто пятьдесят! Через полчаса эта танковая колонна сократилась до ста машин. Пятьдесят два танка горели дымными кострами, и свыше пятисот автоматчиков противника полегло в степи.

Было над чем призадуматься немецким штабистам. В запыленных, выжженных донских просторах чудом народилась неслыханная сила: она поднялась на тех береговых обрывах» где еще два дня назад отдельные наши бойцы, уходя от противника, причаливали на бревнах, на плотиках, на снопах камыша.

Подтянув войска и создав многократное преимущество в силе, генерал Паулюс ударил по флангам нашей обороны на правом берегу Дона. Успех этого штурма открыл бы неприятелю путь к Волге.

Атака, предпринятая противником утром 26 июля, была отбита. За нею последовали вторая, третья… Сражение продолжалось четверо суток. Фашистские танки и пехота бросались на позиции гвардейцев семнадцать раз! Они не продвинулись ни на шаг — славный город на Волге начинал обороняться на своих дальних подступах.

Когда 35-я гвардейская стрелковая дивизия отбыла на указанный ей рубеж, в приволжской степи произошло много значительных событий.

Немецкие генералы запрашивали у фюрера новые подкрепления. Он не отказывал и требовал взять Сталинград к 25 августа. В излучине Дона сосредоточивались все новые фашистские войска — дивизии и полки, переброшенные с других участков огромного фронта и из Европы. 18 августа после яростных бомбежек, артналетов и атак в районе Нижний Акатов фашисты форсировали Дон.

20 августа гитлеровцы нанесли удар по нашей обороне в районе Нижне-Чирской и хутора Вертячий; они стали продвигаться по левому берегу Дона, приближаясь к волжской твердыне.

Такова была обстановка, о которой капитан Лустин коротко рассказал офицерам батальона перед ночным маршем. Каждый из них, конечно, понимал,- что при таком сосредоточении войск с обеих сторон учебный батальон представлял собой незначительную силу. Однако даже один выигранный у противника час, пока дивизия выйдет в намеченную полосу обороны, имел немалое значение.

Рассвет был медленным и хмурым. Шквалистый северный ветер гнал низко над степью рваные клочья туч; травы и лужи, взгорбки, овраги, кусты терновника, пажити, копны  — все было свинцовым.

По  свинцовым дорогам медленно влекли орудия тягачи; в тяжелой  свинцовой туче угрюмо гудел самолет; на обочине проселка, в сером месиве суглинка, замерла, будто выбившись из  сил, легковая машина… Сначала Рубен не обратил на нее внимания; мало ли здесь, в прифронтовой степи, двигалось в разных направлениях машин? Но кто-то из солдат сказал:

— Из этакой грязищи и за сутки не вырвешься.

Рубен обернулся.

— Спросите, не нужна ли помощь.

Рослый, богатырски сложенный сержант Субботин подбежал к двум офицерам, стоявшим у машины, козырнул. Рубен расслышал голос, который показался ему очень знакомым:

— Оказать помощь? Конечно. Благодарю…

— Ну-ка, орлы из первого взвода, — весело скомандовал сержант, — ко мне!

Солдаты бросились к машине, и кто-то из них удивленно запричитал;

— Ой и злосчастная, пробоин-то, пробоин!

У раскрытого мотора выпрямился молодой шофер.

— Почему же злосчастная, добрый молодец? Сто двадцать две пробоины, а «эмочка» на загляденье! Главное, что служит надежно и долго еще будет служить…

Сержант Субботин спросил с интересом:

— Где же ее так изрешетило? И верно, живого места нет.

— Машина, ребята, истинно гвардейского звания,— гордо сказал шофер, — Она, может, в десятках сражений побывала. Под Киевом, под Конотопом, на Сейме, под Харьковом, под Тимом и Щиграми, а теперь на Дон прибыла воевать.

— Да мы ее, красавицу, на руках вынесем! — воскликнул Субботин. — Взялись, ребята… р-раз!

Трое офицеров стояли, рассматривая карту, несколько в стороне. Ветер трепал на них плащ-накидки и рвал из рук развернутый лист. Коренастый крепыш, по-видимому старший из них, то указывал на дальнюю высотку, то снова склонялся над картой. «Где-то я видел этого офицера, — подумал Рубен. — Впрочем, разве вспомнишь?»

Колеса машины глубоко засели в густой тягучей глине, и сдвинуть ее с места солдатам не удалось. Рубен подошел к машине, взялся за передний буфер:

— Слушать команду… взяли!

Надрывно взревел мотор, и старенькая фронтовая скиталица выбралась из грязи. Бойкий водитель был доволен:

— Спасибо, товарищ гвардии старший лейтенант! Верно пословица говорит: доброе братство лучше богатства. Ну и земля в этом краю! Прямо-таки зубами за ноги цапает!

Кто-то из солдат настороженно шепнул:

— Генерал…

Рубен обернулся. К машине, сбросив на руку плащ- накидку, шел в сопровождении двух офицеров коренастый загорелый генерал. Колонна сразу же подтянулась, солдаты пошли размашистее, а те, что задержались у машины, встали по стойке «смирно». Рубен козырнул и отдал рапорт. Генерал улыбнулся и подал Рубену руку.

— Не узнаете, старший лейтенант? А ведь нам доводилось встречаться. В Мадриде…

Рубен окончательно растерялся.

—Товарищ Павлито! — почти закричал он. — Ну, как же не узнать вас, товарищ Родимцев!

Они обнялись.

— А помните Мансанарес? — поспешно заговорил Рубен. — О, как драпали тогда итальянцы!

Не выпуская руки Рубена, оглядывая его с головы до ног, генерал сказал:

— Погоди. Тут будет похлестче Мансанареса и даже похлестче Гвадалахары! Припомни мое слово: похлестче Гвадалахары!

Он сдвинул с плеча Рубена плащ-накидку, взглянул на погон.

— Значит, как вижу, в Москве хорошо подучился и теперь командир пулеметной роты? Отлично. А коль скоро ты вспомнил бой у моста через Мансанарес, так  не забывай, что там наши пулеметчики решили исход операции. Пулеметная рота, Рубен, большая сила, и ее командиру нужно обладать высокой выдержкой и ясным умом, чтобы применить эту силу верно и сполна.

Тяжело печатая шаг, рота уже удалялась в сырую, мглистую степь. Генерал еще раз встряхнул Рубена за плечи.

— И еще помни: осмотрительность — мужеству не помеха. Будь смел и осмотрителен, командир.

В какую-то последнюю секунду перед глазами Рубена на груди генерала блеснула Золотая Звезда.

Фронт проходил совсем близко от проселка, которым Рубен вел свою роту. Все чаще встречались раненые: их везли на повозках и в грузовых машинах, и, уступая дорогу, Рубен невольно примечал, что не было слышно ни жалоб, ни стона. Раненые молчали, словно бы понимая, что в событиях, заполнивших приволжскую степь, таких огромных и суровых, казалась совсем незаметной и почти ничего не значила маленькая, отдельная судьба.

Фронт громыхал гулкими разрывами снарядов, частой, как град по железной крыше, ружейной перестрелкой. На извороте проселка из глубокого кювета полоснул зенитной очередью пулемет. Почти одновременно где-то близко застучали выстрелы, прошипели две-три пули, и по жестким травам снова зашумел дождь.

Подошел Глущенко и, кутаясь в плащ-накидку, спросил:

— А генерал-то что… знакомый?

— В Испании встречались.

— Я, знаешь, заметил: он внимательно на наших солдат смотрел.

— Понравились, — сказал Рубен. — Ты передай ребятам. Он-то, конечно, знает, что такое бросок. Люди целый день на марше, а прошли перед ним лихо. Он говорит, что пулеметная рота — огромная силища.

Глущенко сразу повеселел и побежал вдоль колонны. До Рубена донесся его веселый голос: «А знаете, орлы…»

Дорога спустилась в разлогую балку, и Рубен подал команду сделать привал. Довольные возможностью             передохнуть» солдаты снимали вещевые мешки и оружие и рассаживались на мокром глинистом склоне. Сразу потянуло душистым дымком махорки. Кто-то, вздыхая, ругнул дождь, а веселый и разговорчивый Аркадий Петраков (Рубен узнал его по голосу) кому-то убежденно доказывал:

— Дождь — это для здоровья, братец, первое дело. Грязь, она тоже пользительная. Жаль, ты книг не читал, темнота. Может, слышал про солдата Швейка? Он по ночам из казармы убегал, да в болоте валялся, чтобы заболеть и от муштры избавиться. И что же? Представь себе, не заболел, только закалился!

Солдаты смеялись, кто-то отозвался прибауткой, бронебойщик Ахмет Абдувалиев выговорил со злостью:

— Дождь — это плохо. И когда жарко — нехорошо.

— Ну до чего же тонко подмечено! — откликнулся Валя Осинин, ефрейтор. — Правильно, друг Ахмет. Дождь — это плохо. Дома на печке и суше и теплее.

— А я, братцы, предлагаю, — произнес звонкий женский голос, — называть нашу роту гвардейской непромокаемой. Красиво звучит: гвардейская, пулеметная, непромокаемая…

Это говорила Маша Славиогло, санинструктор роты, молоденькая смуглая молдаванка. Солдаты называли ее «нашей-Машей». В роте Маша была самой молодой, но ей уже довелось участвовать в боях в Подмосковье.

Какие-то минуты привала и пустынная балка сразу же стала обжитой. Куда бы ни пришли солдаты, они всегда приносят с собой эту особую домовитость: и крона дерева над головой становится крышей хаты, и трава — постелью, и земля излучает тепло.

Но привалу на марше — считанные минуты. Команда — и рота опять в пути. К полудню небо стало проясняться: ветер переменился и подул с юга, сбивая в ровные валы серое рыхлое месиво туч. Вскоре проглянуло солнце, и желтая, обожженная, вся в росплесках луж равнинная степь заискрилась и засверкала, а солдаты, словно ободренные солнцем, пошли быстрее. Разъезд 564-й… Как все-таки долог путь! Кто-то в колонне досадливо спрашивал:

— Да есть ли он на свете, этот разъезд?.. Может, и нету?

Глущенко сказал ему:

— Терпи, казак!

Из разлогой балочки с чахлым кустарником по кромке навстречу роте выбежал вихрастый мальчонка. Штанишки закатаны до колен, босые ноги в густой грязи. Наверное, встреча была для мальчонки неожиданной: он замер, съежился, готовясь броситься в степь, но что-то понял, всплеснул руками и засмеялся: .

— Наши… Ух, как же я перепугался!

Рубен подошел, погладил его нечесаную голову,

— Разве мы, приятель, такие страшные?

Голубые глаза мальчонки смотрели испуганно.

— Да куда же вы идете, солдаты? У нас на разъезде немцы.

— Много?

Паренек шмыгнул носом, вздохнул.

— Много. Может, с полсотни. И шесть грузовых машин. И пулеметы.

— А на окраине поселка — часовые?р

— Нету часовых. Может, уже поставили? А хорошо бы вам от насыпи по балочке зайти.

— Молодец, малыш, — приласкал паренька и Глущенко. — Видно, будешь разведчиком.

Мальчик радостно улыбнулся:      

— Да!..

— Что ж, разведчик, показывай нам дорогу.

И вот уже первые домики приволжских степняков, сараи, огороды, молодые деревца садов, алые мальвы в палисаднике, глубокая бомбовая воронка посреди улицы, наполненная водой.

Тишина… Особая, чуткая тишина фронта, которую не нарушали, а подчеркивали отдаленные раскаты канонады.

Где-то близко отсюда, на севере и на юге, шли ожесточенные бои, и эхо дальних взрывов повторялось в обезлюдевших жилищах.

…Пятеро фашистских солдат беззаботно завтракали под камышовым навесом в первом дворе, когда перед ними встали солдат-сибиряк Переверзев и старшина Миронов.

— Руки! — приказал Миронов. — Да не ломайся, ведь понимаешь — руки вверх!

Скуластый ефрейтор, рыжеусый, с Железным крестом на кителе, послушно поднял руки. Миронов наклонился, чтобы поднять винтовку, которая лежала рядом с ефрейтором на брезенте, но тот метнулся в сторону, изогнулся, подпрыгнул, встал на четвереньки, ловко выхватил из кармана пистолет.

Выстрелить он не успел. Рубен сразил его очередью из автомата. Эта короткая автоматная очередь и послужила сигналом к атаке.

Глущенко повел группу бойцов огородами, в обход хуторка, чтобы отрезать противнику дорогу на Котлубань. А здесь, у первого домика, откуда просматривалась вся улица, Рубен приказал установить два пулемета.

Не теряя ни минуты, он пробрался с десятком солдат чахлым садиком к соседней хате, где на просторном дворе, у ворот, трое гитлеровцев устанавливали станковый пулемет, а двое пробирались по крыше, неся ручной пулемет и коробки с патронами.

Этих «верхолазов» Андрей Тырва снял очередью из автомата, а пулеметчикам, угрожая гранатой, приказал сдаться. Они, казалось, не слышали и деловито, как на учениях, стали поворачивать пулемет… Рубен метнул гранату, и она громыхнула прямо у их ног.

Когда вдоль единственной улицы хутора по машинам ударили наши пулеметы и почти одновременно Глущенко со своей группой ворвался на западную окраину хуторка, два десятка немцев, сбившихся на школьном дворе, сложили на землю оружие и послушно подняли руки.

Выделив двух автоматчиков, Рубен приказал конвоировать пленных в тыл и сообщил комбату (молодцы связисты, они успели подтянуть провод!), что хутор и разъезд взяты, захвачены пленные и трофеи.

— Отлично! — отозвался знакомый голос Лустина. — Теперь задача выбить их со станции Котлубань. Наступайте вдоль железнодорожного полотна, а мы ударим по южной стороне станции.

— Есть! — сказал Рубен и хотел положить трубку, но комбат спросил:

— Сколько пленных?

— Свыше двух десятков.

— Есть среди них офицеры?

— Еще не проверил… Видел одного ефрейтора. Молчит, а допрашивать некогда.

— На Котлубани, — сказал комбат, — пятнадцать вражеских танков и до батальона пехоты. Приготовьтесь драться с танками противника. Впрочем, мы постараемся отвлечь их на себя.

С улицы во двор школы вбежала Маша Славиогло:

— Товарищ комроты… Какая удача! В машинах, кроме боеприпасов, — медикаменты! Я теперь самый богатый санинструктор на весь фронт…

Рубен кивнул Глущенко;

— Сообщите в тыл о медикаментах.

Подошел командир взвода младший лейтенант Чупак: грязная гимнастерка изорвана, кисть левой руки перевязана свежим бинтом. Козырнув, Чупак слегка замялся, словно не находя слов, широко улыбнулся и сказал негромко:

Разрешите доложить… Взят в плен немецкий военврач. Хорошо говорит по-русски.

— Где он? — спросил Рубен.

— Связан, сидит в сарае. Сообщил мне, что на станцию Котлубань движется немецкая танковая колонна, в которой не менее ста машин.

— Вот с этого и следовало начинать, — заметил Рубен и обернулся к Глущенко.— Роте перехватить железную дорогу и приготовиться к атаке на Котлубань. Я задержусь на минутку с пленным и мигом догоню вас.

Пленный сидел в деревянном сарайчике на охапке соломы и безучастно смотрел в открытую дверь. Заслышав шаги, он оживился — на Рубена взглянули быстрые, цвета воды глаза: в них нескрываемо метнулись страх и злоба.

— Отвечайте коротко, — предупредил Рубен, доставая записную книжку и карандаш и присаживаясь у двери на колоду. — Какой дивизии, когда прибыли, откуда?

Пленный поежился, облизнул сухие губы:

— Я понимаю, вы спешите. Здесь разговор короткий — это фронт. Триста восемьдесят четвертая пехотная дивизия. Прибыла неделю назад из Европы. Участвовала в боях на Дону.

Веревка, которой был связан офицер, резала ему руки, и, заметив это, Рубен кивнул Чупаку: развязать.

— Какие силы сосредоточены на станции Котлубань? — спросил Рубен.

— Шестнадцать танков, батальон пехоты, саперная рота, но… Он запнулся и, чуточку помедлив, спросил удивленно:

— Но… разве вы собираетесь наступать?

— Вы должны отвечать на вопросы, — напомнил Рубен. — Какие силы движутся в район Котлубани?

Пленный вдруг заговорил торопливо, сбивчиво:

— Извините, старший лейтенант. Я не в курсе планов нашего командования. Знаю, что завтра мы выйдем к Волге, и это будет день победы, в крайнем случае — половина победы… Жизнь только начнется, не убивайте меня.

Чупак даже присвистнул от злости:

— А сам-то вон как ножиком хотел меня полоснуть!

Рубен повторил вопрос: почему-то ответы пленного

не вызывали у него доверия.

— На подходе к станции Котлубань танковая дивизия, — четко, многозначительно проговорил пленный, мельком, испытующе взглянув в лицо Рубена. — Возможно, уже прибыла. Мне это известно из разговоров с офицерами, но это и все, что мне известно. Я врач, и оперативные планы командования мне знать не положено. Послушайте, господин офицер, я не убил ни одного русского солдата…

— Врач? — снова не выдержал Чупак. Он подбросил и ловко поймал длинный отточенный нож. — Что ж это, доктор, у тебя хирургический инструмент или шприц с глюкозой?

Рубен торопился: он уже решил отправить пленного в тыл попутной санитарной машиной, но внимание зоркого Чупака привлекло кольцо с розоватой агатовой камеей.

— Смотрите, товарищ командир, — сказал он, указывая на камень. — Вроде бы печатка?

На камне был изображен матадор в широкополой

шляпе со шпагой в вытянутой руке. Таких резных камней Рубен видел на родине много, их охотно раскупали на память об Испании иноземные туристы, А сейчас он подумал, что камея, как видно, оказалась у доктора не случайно.

Пленный по-своему понял Чупака и стал торопливо снимать кольцо.

— Не нужно, — сказал Рубен. — Откуда у вас эта камея?       

— Из Теруэля.

Рубен не ослышался: да, пленный сказал: «из Теруэля!»

— Давно вы там были?

— Две недели назад.

Переходя на испанский, Рубен спросил:

— Конечно, вы были и в Мадриде, господин исцелитель, гостем кровавого пса Франко?..

«Доктор» замер, губы его искривились и застыди

— Кто вы? — прошептал он испуганно, почему-то стараясь подальше забиться в угол сарайчика. — О боже, что за страна?! Солдаты здесь появляются из-под. земли, женщины подрывают танки; в степи у Волги слышу испанскую речь!

— Я один из тех, кто сражался против вас в Теруэле, в Мадриде, на Эбро, — сказал Рубен. — Там, в Испании, не все закончено. Испания продолжается здесь.

Рубен взглянул на часы и кивнул Чупаку:

— Передайте его  нашим раненым. Доставить в штаб дивизии.

Уже в час боя за станцию Котлубань, когда рота ворвалась на окраину маленького поселка железнодорожников, младший лейтенант, встретившись с Рубеном, не скрывая удивления, доложил:

— А «доктор», вы знаете, что с ним случилось? Ну, право, умора! Когда я его доставил к раненым, он перед нашей-Машей извинился и спрашивает этак украдкой: мол, что это за чудо, ваш командир? «Для кого — чудо, — говорит Маша, — а для кого — брат родной! Впрочем, вы, может, слышали его фамилию — товарищ Ибаррури. Слышали о Пасионарии? Это ее сын».

Чупак усмехнулся, блеснув белыми зубами.

— Тут доктор вроде бы горячего хватил: побледнел, рот разинул, а слова выговорить не может. Кто-то из раненых крикнул: «Вызывайте саперов, челюсть фашисту надо вправлять!» Но «доктору» не до шуток: мотает головой, мычит, ведро воды в морду ему выплеснули, пока очухался!..

Рубен замечал, что бойцы то с удивлением, то с опаской поглядывали на него, — пулеметно-ружейный огонь на окраине все усиливался, уже два раза угловой каменный дом переходил из рук в руки, а командир был спокоен, будто знал заранее, что рота уже обеспечила себе успех.

Пожалуй, Рубен и сам не смог бы объяснить им своего состояния: еще раз на полях бескрайней суровой России он, воочию убедился в том, что сражался и за Испанию — пленный «доктор» был подтверждением этому.

СОЛНЕЧНАЯ ДОЛИНА СОМОРРОСТРО

Группе бойцов, возглавленной рядовым Андреем Тырвой, удалось пересечь переулок, выйти на железнодорожную насыпь с запада, отбросить гитлеровцев от будки стрелочника и залечь под стенкой перрона.

Чтобы поддержать группу, Рубен направил Глущенко с двумя пулеметными расчетами правее вокзала, где было замечено скопление солдат противника. Лейтенант быстро и удачно выбрал позицию, установив один пулемет на взгорбке погреба, другой у ворот. Теперь он мог контролировать единственную дорогу к вокзалу. Но комбату не удалось отвлечь танки противника на себя. Стремясь во что бы то ни стало удержать вокзал, гитлеровцы собрали здесь все наличные силы, в том числе и танки. С минуты на минуту они готовились перейти в контратаку.

Действия бойцов группы Тырвы были для немцев неожиданными: они не заметили, что Тырва занял позицию у перрона. Для этой малой горстки бойцов было огромной радостью вдруг увидеть позади себя цепочку солдат учебного батальона. Быстро переползая через рельсы, они присоединились к отряду Тырвы, снимали гранаты, сменяли диски автоматов.

Тырва не медлил: взмахом руки поднял бойцов, вскочил на перрон и швырнул в окно вокзала гранату.

В здании вокзала размещался штаб батальона противника. Закипела рукопашная схватка. Тырва заметил, как Артур Кадыров метнулся через стол к рослому, богатырски сложенному офицеру, сцепился с ним, и оба рухнули на пол…

Не только товарищи, Андрей Тырва и сам считал себя бывалым солдатом, но драться в такой рукопашной ему еще не приходилось. В дыму, в пыли обрушенной штукатурки то вспыхивал желтый, тусклый огонь выстрелов, то искрами сыпалось разбитое стекло. Мысленно Андрей уже простился с неразлучным другом Артуром: поспеши он на выручку Кадырову — ловкий немецкий капитан тут же прошил бы его автоматной очередью. Резко изогнувшись, Тырва ударил фашиста под локоть, вскинул автомат, нажал спусковой крючок. Будто в какой-то странной пляске, за упавшим капитаном появился второй немец — такого же роста и тоже капитан, а потом замелькали разные чины, и офицеры и рядовые.

Тырва не мог бы сказать, сколько фашистов он убил, — они появлялись, падали, метались на полу, кто-то пытался схватить его за ноги, кто-то сзади шибанул прикладом по плечу. Мельком, словно речь шла о ком-то другом, Андрей подумал: «А ведь целился, гад, в голову!» Потом ему запомнился гитлеровский офицер: привстав на колено, весь в штукатурке, он, будто прося о чем-то, протягивал Андрею руку, а в руке был зажат маленький пистолет.

Выстрела Андрей не слышал, пуля обожгла ему щеку, и какие-то секунды он испытывал тоскливое чувство: диск автомата был пуст.

Но офицер вторично не выстрелил, кто-то с маху

стукнул его ногой по кисти руки, а потом коротко грянула очередь, и гитлеровец затих в своем уголке.

Тырва обернулся, рядом с ним стоял Рубен. Его автомат дымился. В голосе комроты Андрей расслышал нотку упрека:

— Нужно, брат, смотреть в оба! Только опоздать мне на самую малость, и нет моего Андрюши, лихого бойца…

Штаб батальона противника был полностью разгромлен, здание вокзала очищено от фашистов. Бойцы уже собирали какие-то разбросанные бумаги, карты, оружие, планшеты, волокли к проему окна неизвестно где добытые мешки с цементом и громоздили их на подоконник, чтобы улучшить прикрытие со стороны поселка, а Тырва был поглощен одной задачей, которая казалась ему непостижимой: как смог командир, находясь на фланге противника, пройти через его боевой порядок и достигнуть вокзала невредимым?

Рубену и действительно было непросто это сделать, но, как говорят военные, фактор неожиданности зачастую обеспечивает успех.

Когда пулеметные расчеты Глущенко открыли огонь по пехоте противника, подходившей с западной окраины поселка, все внимание вражеских солдат сосредоточилось на этом участке боя. Тем временем группа Рубена, семь человек, приблизилась к дощатому забору у вокзала. Знак — и одновременно грянула добрая дюжина гранат, покачнулся и рухнул опрокинутый забор, и на минуту, быть может меньше, путь через привокзальную площадку был открыт. Им и нужна была только минута.

Захват вокзала был лишь эпизодом боя: имея мощную группу танков, противник надеялся быстро восстановить положение. Едва он убедился, что вокзал потерян, как танки развернулись и, несколько откатившись, открыли по зданию огонь… Снаряды загромыхали о толстую кирпичную стену, стали дырявить крышу, вдребезги разнесли рамы окон. С перрона в обрушенный проем окна кто-то крикнул:

— Пожар… Горит чердак!

На крик неожиданно отозвался звонкий, даже насмешливый голос Маши Славиогло:

— Э, да сейчас не до пожара!

Снаряд разорвался в билетном зале, и было слышно, как частые осколки кромсают стены, деревянные части, впиваются в пол. Стараясь перекричать этот гул и грохот, Рубен подал команду:

— По танкам… гранаты!..

От стены к двери, потом к окну перебежал Артур Кадыров, встал у проема во весь рост и, размахнувшись, метнул гранату.

С улицы донесся яростный крик, потом стон, защелкали одиночные выстрелы, и, покрывая все звуки боя, прямо перед Артуром разорвался снаряд.

Рубену запомнились эти медленные секунды: серое, задымленное небо за проемом окна, и силуэт солдата над грудой щебня, и еще не опущенная после броска гранаты его рука, и хищная вспышка огня над щебнем, которая словно бы выше подняла Артура, а потом тяжкие клубы дыма и пыли обволокли и поглотили его.

Когда Рубен подбежал к раненому, Маша уже была здесь. Припав на колено и поддерживая голову Кадырова. она заглядывала ему в лицо, ощупывала грудь, руки. Рубен тоже опустился на колено и позвал:

— Ты слышишь, Артур… Да что же ты, дружок?

Он прикоснулся к запыленному лбу Кадырова и

отдернул руку: Артур был мертв.

Прихрамывая и торопясь, к Рубену подошел незнакомый солдат, устало козырнул:

— Посыльный командира учебного батальона. Товарищ комбат передает, что нужно продержаться еще час. Дивизия на подходе.

— Каковы дела у батальона? — спросил Рубен.

— Ведем бой с танками противника. Они подошли со стороны Трехостровской. Девять машин уничтожены, однако противник наседает.

— Передайте комбату, — сказал Рубен, — что наши гвардейцы удержат станцию. Мы не сдадим ее, даже если все поляжем здесь.

Посыльный снова козырнул:

— Товарищ комбат передал, что он восхищен действиями вашей гвардейской роты.

Рубен пожал ему руку:

— Исполняйте!

«Продержаться один час — дивизия на подходе!» — эти слова понеслись от солдата к солдату, и даже далеко, на правом фланге, уже расходуя последние патроны, лейтенант Глущенко расслышал и повторил их. С ним оставались два бойца, а сам лейтенант был серьезно ранен.

Из кирпичной вокзальной пристройки с узким окном Рубен еще раз осмотрел поле боя. Три танка, откатившись за соседнюю усадьбу, вели пушечный огонь по горящему зданию вокзала, а другие, медленно продвигаясь, охватывали его с флангов с расчетом прорваться на перрон.

Оставаться в горящем здании больше не было смысла. Против роты Рубена действовали тринадцать танков противника и рота пехоты. Если бы танки вышли на железнодорожные пути, в окруженном горящем здании над ротой нависла бы угроза полного уничтожения. «Значит, — сказал он себе, — нужно остановить танки, принять бой…»

Он выбежал из пристройки на перрон и почти столкнулся с лейтенантом Чупаком, черным от сажи и копоти. Обычно невозмутимый, медлительный, Чупак сейчас был собран, быстр в движениях.

— Товарищ командир, — заговорил он торопливо. — Видели? Три ящика! Ну, теперь-то мы постоим!

Рубен не понял.

— Что за ящики?

— Три ящика противотанковых гранат! Мои ребята с хутора их доставили.

— Молодцом! — похвалил его Рубен. — Раздайте гранаты…

Чупак улыбнулся, козырнул.

— Сделано!

— Как же так? А меня обижаешь?

Лейтенант казался смущенным.

— Могу поделиться, товарищ лейтенант. Возьмите одну штуку.

— Нет, — сказал Рубен. — Если ты добр — давай обе. Сейчас на линию прорвутся танки. Значит, нужно остановить их… ты понимаешь? Нужен пример…

Серые глаза Чупака смотрели строго.

— Я готов, товарищ старший лейтенант…

Рубен взял у него гранаты.

— Если что… Понимаешь? Тогда ты возглавишь роту. Ясно?

Лейтенант порывался остановить комроты, но тот уже вбежал в здание вокзала, и голое его перекрыл стрельбу:

— Гранатометчики… за мной!..

Он бросился в оконный проем, через кучу щебня, засыпанную битым стеклом, откуда недавно метнул свою последнюю гранату Артур Кадыров. Спрыгнул на тротуар, залег, и тотчас длинная пулеметная очередь закружила, завихрила над ним красную кирпичную пыль.

Свежая бомбовая воронка чернела в трех шагах. В ходе наступления немцы не раз бомбили станцию. Весь поселок, железнодорожные пути, приусадебные участки были изрыты воронками, зиявшими в самых неожиданных местах. Рубен подумал, что эта воронка оказалась кстати. Сжавшись в комок, он одним броском переметнулся через осыпь земли на рыхлое, влажное дно ямы и приготовил гранаты.

В ту же минуту рядом с ним очутился Шалва Чергейшвили, сильный, ловкий боец. Что-то неуловимо переменилось в молчаливом и задумчивом облике Шалвы. Черные глаза смотрели упрямо и не мигая, брови сомкнулись вплотную.

— Они думают… — пересохшими губами Шалва глотнул воздух, зло усмехнулся. — Они думают нас напугать! Понимаете, они хотели бы, эти свиньи, взять пленных! Танки? Что танки!

Шалва тихонько, с наслаждением ругнулся, и взгляд его прищуренных, досиня черных, как угольный излом, глаз вдруг встревоженно остановился на руке Рубена:

Товарищ командир… вы ранены?

У Рубена на левом рукаве гимнастерки, пониже плеча, сквозь плотную разорванную ткань проступала кровь.

— Странно, Шалва, я не заметил… Но если не больно, значит пустяки.

Шалва отложил гранаты и достал из кармана индивидуальный пакет.

— Нет, это не пустяки, товарищ командир. Я знаю, сначала не больно, а потом…

Снаряд со звоном и свистом пронесся над их головами, ударил в стену вокзала, и она брызнула обломками кирпича. По булыжнику тротуара запрыгали, зазвенели осколки, и красная пыль, как занавес, опустилась над проемами окон.

Шалва выхватил нож и ловко разрезал рукав гимнастерки. Кровь текла из раны в бицепсе плавной широкой полосой. Рубен слегка поднял руку и облегченно вздохнул: рука свободно повиновалась, значит, кость не была задета.

Накладывая повязку, Шалва спросил:

— Позвать бы Машу?..

— Что ты! — удивился Рубен. — Сюда, под огонь?

— Да. Понимаю. Нельзя.

— Сейчас, дорогой Шалва, решающие минуты. Мы должны устоять. Значит, нужно уничтожить танки противника, снять их контроль за действиями роты. Дивизия на подходе. Сколько нам остается держаться, двадцать, тридцать минут?

Где-то далеко за поселком в небо взвилась яркая синяя ракета: вероятно, это был сигнал противника к общей атаке на Котлубань.

Три танка одновременно двинулись к вокзалу, громыхая из пушек, строча из пулеметов. Поднялась и фашистская пехота.

У Рубена кружилась голова. Взбитая снарядами пыль уменьшила видимость. Танки приближались. Где-то вверху, над головой Рубена, из окна вокзала высунулось противотанковое ружье. Потом он услышал голос Шалвы:

— Здорово!.. Подбил!..

Превозмогая слабость, Рубен приподнялся из воронки. Рядом — неужели так близко? — лязгая грязными гусеницами, брызгая огнем, ползла, сотрясая землю, черная стальная махина. «Так близко!» — еще раз подумал Рубен и бросился к танку. Главное, не промахнуться. Но… почему так резко закололо в груди?

Все же он очень устал сегодня. Внимание, не промахнуться!

— Получайте, паршивцы, на Волге… За Эбро! — эти слова он выкрикнул по-испански, и Шалва не понял. Он видел, как его комроты, припав на колено, швырнул одну за другой гранаты прямо и точно под гусеницы танка и огромная, грязная, вся задымленная машина тяжко метнулась в сторону, взвыла мотором я остановилась.

Шалва бросился к Рубену, подхватил его, донес до воронки, опустил на землю. Впервые за этот трудный день он испытал щемящее чувство страха: неужели командир убит?

Но Рубен был жив. Он открыл глаза. Грохота боя он ее слышал, а лицо Шалвы, склонившегося над ним, было окутано клубами багровой кирпичной пыли. Быть может, эта пыль запомнилась ему две-три минуты назад. когда снаряды кромсали вокзал, — сейчас она рассеялась и осела, придав разрытой земле кровавый оттенок, а Рубену еще виделись вокруг тяжелые клубы пыли.

— Дивизия… — чуть слышно спросил он. — Она подходит?..

— Да, наши близко! — радостно закричал Шалва, не замечая, что слезы текут по его щекам. — Товарищ командир, вы подорвали танк! Это была чистая работа!..

— Хорошо, — медленно выговорил Рубен. — Я знал, что мы устоим. Мы устояли!

Он больше не видел Шалву, его протянутых рук, запыленного лица в слезах, которых солдат сейчас не стыдился.

Рубен шел солнечной долиной Соморростро, день был серебряный и звонкий, и рядом уверенно шагал его старший друг — Аррарас, напевая знакомую песню Бискайи:

Тучи над страною басков.
Но тебе, родной мой край,
Я своей правдивой песней
Говорю: не унывай!

Удивительно, как это быстро случилось, что вдруг оборвалось детство, и Рубен тотчас увидел себя на  дымящейся окраине Мадрида… В руках у него винтовка, на поясе гранаты и кинжал, а впереди дорога на Эбро, где идут тяжелые бои…

Жизнь повторялась краткими, резкими кадрами пережитого: тревоги, надежды, радости и боль неуловимо соединились воедино, и из этого сложного сплава чувств родилось, окрепло, радостно расправило крылья одно могучее чувство — сыновье.

Он снова переживал незабываемые минуты встречи. Уже остался в прошлом французский концлагерь Аржелес, где на самом берегу моря за рядами колючей проволоки томились обезоруженные, голодные, израненные бойцы расстрелянной, но бессмертной республики. В прошлом остался и рискованный побег и дальняя опасная дорога под чужой фамилией через Париж. Все — в прошлом, как воспоминание, как сон, и только песня подтверждает реальность пережитого, тревожит и зовет:

Наши братья — коммунисты,
Что всегда в бою средь первых,
Для Испании защиты
Пятый полк сформировали.
Мать моя, о мать родная,
Подойди сюда поближе!
Это славный полк наш Пятый
С песней в бой идет, взгляни же…
Мать…

Не вчера ли это было — на перроне уфимского вокзала он видел ее из вагона, с лицом, тронутым бронзой загара, с поседевшей прядью волос, оброненной на высокий открытый лоб, она провожала его, ясная и торжественная, и Рубен понимал, что она гордилась им.

А ею гордилась вся трудовая Испания. Поэты слагали о ней песни. Воины республики назвали ее именем батальон. Это имя сверкало на их знаменах. Она стала живым символом борющейся родины — неукротимой и неустрашимой.

Но из тысяч и тысяч людей, которые видели ее и слышали на митингах, встречали в госпиталях, в походах и боях, только Рубен и его сестренка Амая знали, какой доброй и нежной матерью она была.

Теперь, лежа в бомбовой воронке на рыхлой земле, он даже не удивился, когда из бурой кирпичной  пыли над ним прояснилось ее лицо, и она наклонилась еще ближе, так, что он ощутил ее дыхание, и сказала тихо и ласково:

— Мой отважный…

…Дивизия вышла на заданный рубеж и мощным контрударом отбросила фашистов от Котлубани и разъезда 564-го…

Рубен не чувствовал, когда бойцы подняли его и бережно понесли зачаженной степью в сторону Власовки. В маленькой комнате госпиталя над ним склонились врачи.

Медицинская сестра Галя Ганьшина отдала ему свою кровь. Он сразу почувствовал себя лучше: дыхание стало более глубоким, взор прояснился, резче ударил пульс.

За свою недолгую жизнь Галя видела много раненых, но этому она удивилась. Словно не чувствуя боли, смуглый красивый юноша улыбался. У него была мечтательная улыбка, от которой лицо становилось светлее. И откуда было Гале знать, что Рубен шел в эти минуты знакомой солнечной долиной Соморростро, и видел близко свой шахтерский домик, и слышал песню отважного Аррараса, веселую песню басков, славящую жизнь?

ПЛАТАНОВЫЙ ЛИСТ

А через год е небольшим в далекой зауральской деревеньке учитель сельской школы имени солдата Корочкина, инвалид войны, Янка Клавич принял от почтальона необычное письмо. Конверт был в наклейках и в печатях, примятый и потертый, с двумя адресами: по-русски и по-испански. Как видно, долго пришлось ему странствовать, этому письму, пока оно добралось до адресата.

Янка взглянул на конверт и уронил костыль, В полной растерянности он выглядел слабым и жалким.

Дед-почтальон спросил сочувственно:

— От Аннушки?

Янка часто получал от нее письма и каждый раз шумно ликовал, уверенный в скорой встрече, а сейчас ои нахмурился и побледнел, и руки его тряслись, когда он открывал конверт.

В конверте Янка нашел засушенный лист платана.

Был он широкий, крепкий, с телесно-плотной кожей, в линиях и прожилках, словно ладонь руки.

Роса писала:

«Я получила ваше письмо, далекий товарищ… У вас достаточно горя, и не нужно слов о моем. Этот лист вложите в венок моему другу: ему был дорог наш старый платан».

Янка осторожно вложил лист в свою аккуратно переплетенную госпитальную тетрадь и стал собираться в дорогу. Почтальон спрашивал его о чем-то, но Янка не слышал.

Хозяйка встревожилась. Пришли соседи. Потом явился директор школы. Они пытались отговорить Клавича: здоровье у него слабое, а дорога так далека.

Янка сказал:

— Есть такое высокое слово — долг.

Бригадир колхоза, тоже фронтовик и тоже израненный. понял Клавича и поддержал. Он сам запряг Серого и доставил учителя на разъезд. Никаких вещей у Янки не было, а тетрадь с листом платана он хранил на груди.

В город у раздольной Волги Клавич добрался в начале весны. В нетопленном вагоне ему досталось от сквозняков, но Янка крепился. Фронт уже откатился далеко на запад, а над черными хребтами руин, над застывшей агонией железа и камня хлопотали строительные бригады.

Янка нашел могилу и увидел на ней груду свежих венков. Тут он растерялся. «Не мало ли этого, друг-баск… .платановый лист?» Но он сказал себе: нет, не мало. И он вложил лист в скромный солдатский венок.

На одной из лент он прочитал:

«Когда вы разгромите фашизм и красное знамя пролетариев будет реять над Берлином, я буду знать, что на этом знамени и капля крови моего Рубена».

Тут Янка опомнился и снял ушанку. Это писала мать. И вдруг он почувствовал, что должен сказать Рубену свое слово. Потому, что знал его лучше, чем другие. Потому, что они сражались рядом. Он припал на колено, и ветер растрепал его жидкие волосы.

— Это я, Рубен, я… — прошептал Клавич. А больше у него не было слов.

Он торопливо стал шарить по карманам, отыскал огрызок карандаша, взял край светлой ленты, бережно расправил ее на ладони.

Вот что показалось ему самым значительным, что стоило сказать о друге, мысль, которую высказал сам Рубен. Строгим учительским почерком Янка па писал эти четыре слова:

«Он шел впереди судьбы».

Ветер дул из-за Волги, упругий и свежий, пахнущий первым талым снегом, ростепелью, предвестием пег им. Где-то в нагромождениях развалин вперебой стучали молотки, волнисто позванивали пилы, посвистывал автоген.

* **

…В редакцию районной газеты в небольшом зауральском городке зимой 1952 года пришел из села мальчуган. Сначала он внимательно рассматривал дверь со стеклянной табличкой «Секретарь», потом, сняв шапку, протиснулся в кабинет, достал из-под фуфайки большую потрепанную тетрадь и положил на стол. Угол обложки надломился, и мальчик тут же осторожно поправил его; он словно бы лишь теперь заметил пожилого человека за столом, выпрямился и сказал:

— Здравствуйте…

Секретарь не спал почти всю ночь — выпускал газету, и чувствовал себя усталым.

— Ну, здравствуй, сокол. Наверно, стихи? — спросил он без интереса.

— Нет, — сказал мальчик. — Это тетрадь нашего учителя, а называется — Конспект Жизни.

Секретарь приподнял обложку, пробежал глазами страницу.

— Испания?.. Да, братец, далеко. Он что же, географию преподает, ваш учитель?

— Историю, — сказал мальчик. — А тут, в тетради, про дружбу, про войну.

— Кстати, про дружбу, — усмехнулся секретарь.— Ты к печке присядь поближе, обогрейся. Знаешь, сколько сегодня градусов на дворе-то? Двадцать четыре! А сколько километров ты прошагал?

Мальчик внимательно разглядывал свои озябшие руки.

— Четырнадцать. Это если напрямик.

— Ого, четырнадцать! Я. думаю, что учитель не должен был бы по дружбе тебя, малого, в такую стужу в город посылать.

Мальчуган смущенно улыбнулся,

— Так он и не посылал. Это наш пятый «А» меня выбрал. Наш пятый «А» имени Рубена Ибаррури по истории самый первый.

— Имени Рубена Ибаррури? — переспросил секретарь. — Что же, у нас все классы носят высокие имена?

Паренек взглянул на него удивленно: «Вот, мол, непонятливый», — и терпеливо объяснил:

— Все не могут быть лучшими. Так не бывает. Есть у нас класс летчика Гастелло, есть генерала Черняховского, есть Александра Матросова.  А теперь, после каникул, будет и класс учителя Клавича. Ну, это еще нужно заслужить,

— Вон как!.. — удивился секретарь. Неожиданно разговор с мальчонкой показался ему занятным, — Класс имени вашего учителя? Кто это придумал, не он ли сам?

И снова мальчик взглянул на него так, словно хотел сказать «вот непонятливый!» — но только вздохнули промолчал.

— Да, интересные у вас там дела, — молвил секретарь, листая пачку газетных гранок, — Выберем время, наведаемся. Ты передай своему учителю, малыш, что Испания, — это, конечно, интересно, только у редакции есть темы поконкретнее: очистка семенного фонда, ремонт сельскохозяйственного инвентаря.

— Я ничего не передам ему, — строго сказал мальчик, Он отвернулся и стал смотреть в окно.

— Э, да ты, парень, обидчив, — усмехнулся секретарь. — Ну, понимаю, ты человек избранный, командированный и должен отстаивать известные интересы… Однако что же мы будем так далеко примеры мужества искать, в Испании? Разве нет их, примеров, поближе?

— Я ничего не передам ему, — повторил мальчик. — Он умер.

Секретарь несколько растерялся, отложил гранки, стал закуривать:

— И что же он, завещал передать эти записки редакции?

Вопрос для мальчугана был неожиданный, и он помедлил 

с ответом: стоял и смотрел, как пожилой мужчина за столом неторопливо листал тетрадь.

— Я думаю так, что завещал, — с трудом выговорил мальчик. — Он был добрый. У него не было никого ни отца, ни матери, —  никого! Только школа… Он приехал к нам прямо из госпиталя, и мы его любили. От него мы узнали и Рубена, и Аррараса, и Корочкпна, и Росу, Да, из этой тетради узнали. Значит, завещал?

— Ладно, — решил секретарь. — Тетрадь можешь оставить. Наведайся при оказии. Может, машина будет из района и город, машиной и приезжай.

Школьный ходок, видимо, не понял, что разговор окончен,  и продолжал стоять у стола. Он напряженно думал о чем-то, и порывался сказать, и не находил слов. А человек за столом, усталый и внешне строгий, не был сухарем: из далекого, сложного и ясного мира школы на него вдруг повеяло теплынью детства, давно пережитым волнением первых радостей и узнаваний. Он ободрил паренька:

— Ты посмелее…

— Надо, чтобы напечатали, — сказал мальчик. — Чтобы все люди про них узнали… Про Рубена, про Клавича, про Корочкина. Он же и записывал, учитель, для людей.

Мальчик приходил еще несколько раз, но в редакции всегда много дел, и они всегда неотложны. Потом он перестал приходить.

Секретарь все же не забыл маленького школьного посланца. Он навел справку о сельском учителе Клавиче и напечатал заметку.

Я разыскал ее в комплекте районной газеты за 1948 год. Заметка сообщала, что в сельской средней школе № 42 имени солдата Корочкина ребята преданно чтут героев Великой Отечественной войны, изучают их биографии и подвиги и что живой интерес к славным делам беззаветных воинов школьникам сумел привить бывший фронтовик, боевой соратник Рубена Ибаррури, учитель Я. Клавич, который был вдумчивым педагогом и, пожалуй, единственным в районе знатоком испанского языка.

Возможно, что, напечатав эту заметку, секретарь редакции счел свой долг исполненным и положил тетрадь на полку шкафа, чтобы возвратить при случае школьному ходоку. Но мальчик не пришел, и миновали годы, и секретарь сменился, а тетрадь все лежала на полке в шкафу среди старых гранок и ненапечатанных стихов. Ее нашли случайно, перебирая редакционный архив.

Я открываю картонную обложку. Титульная страница, серая и шероховатая, чиста, и на ней засушенная гвоздика. Она даже сохранила алый оттенок, но несколько сдвинулась в угол страницы, и я осторожно поправляю цветок.

Прочитав записи Клавича, я вижу, что нужно так же осторожно править в них и отдельные слова.

Скромный цветок, алый и чуточку золотистый, видится мне втиснутой в страницу  бронзой, пролитой на серый мрамор.

Ты прав был, Клавич: книга, прочитанная мной, становится частицей и моей жизни. И не такое ли чувство испытывал и тот мальчонка класса «А» имени Рубена, шагая морозной, заснеженной дорогой в районный городок?

________________________________________________________________________________

Публикуется на основе оцифровки https://www.35-gv-sd.ru/%D0%BF%D0%BE%D0%B2%D0%B5%D1%81%D1%82%D1%8C-%D0%BE-%D1%80%D1%83%D0%B1%D0%B5%D0%BD%D0%B5

________________________________________________________________________________