И молодежь подхватит песню эту,
И пронесет через года побед,
И передаст ее как эстафету
Далеким дням шестидесятых лет…

Михаил Светлов. «Двадцать лет спустя».

Этому дневнику более двадцати лет. Он принадлежит гвардии старшему сержанту медицинской службы Нине Кокориной. Чижик — так звали ее в знаменитой сибирской дивизии Л. Н. Гуртьева.

Конечно, записи были очень краткими, отрывочными, почти зашифрованными. И многое Нина воспроизвела после войны, пройдя памятью свой путь от Сталинграда до Берлина. Сейчас Нина Михайловна живет в Свердловске, она — председатель Совета ветеранов женщин-фронтовиков.

При подготовке к печати дневник дополнился фронтовыми письмами, архивными материалами и воспоминаниями друзей, однополчан Нины.

Нина Кокорина

Солнце, нежаркое, нежное, — золотит купола тобольского кремля, наряжает улицу легкими тканями теней.

По улице катится ватага мальчишек. Они окружают девушку, светловолосую, невысокую, в солдатской гимнастерке и кирзовых сапогах. На груди — гвардейский значок, ордена, медали.

Мальчишки — народ нестеснительный, любопытный. Но спрашивают тихо, обращаются почтительно:

— А где вы воевали?

— А орден Славы — за что?

Девушка улыбается и приветливо, и смущенно. Она не успевает отвечать и называет — на зависть мальчишкам — этапы своего пути: Сталинград, Орел, Бобруйск, Берлин…

Она идет как на смотру — гвардии старший сержант Нина Кокорина. В родном Тобольске в сентябре 1945 года она представляет свою прославленную дивизию. Ребятишки, выросшие за войну, не знают ее. Но те, что постарше, помнят ее школьницей.

— Она же училась в нашей первой школе!

— У нас, в тринадцатой, она была старшей пионервожатой!

И улицы помнят, и берег Иртыша, и крутые тропинки в саду Ермака помнят, как эта девочка прощалась с ними, когда уходила на фронт.

Кокорины приехали в Тобольск из Ирбита в 1928 году, когда Михаила Прокопьевича, отца, перевели сюда в Рыбтрест. В доме всегда было многолюдно: трое детей (вскоре появился четвертый) да постоянно гостит уральская родня. Часто навещают соседи, друзья. К отцу приходят старые — еще по гражданской войне — товарищи и новые знакомые из бывших политкаторжан, тоболяки.

Отец в кругу друзей часто вспоминал, как воевали с беляками. Слаженным хором — взрослые и дети — пели любимые песни: «Наш паровоз, вперед лети…», «Расстрел коммунаров», «Колодники». Читали стихи. Иногда возникал импровизированный оркестр: в доме были и скрипка, и гитара, и мандолина, и гармонь — играли и дети и отец. Участвовали в самодеятельных спектаклях, продавали билеты, чтоб вырученные деньги сдавать в МОПР — тогдашнее Международное общество помощи борцам Революции.

Дети росли разными. Гай — серьезный, немногословный — в маму. Ия — ласковая, быстрая, бойкая; в школе — на самых ответственных постах. Младшая — Нина — любила уединение, хотя в школьных делах не отставала от сестры.

Арику было пять лет, когда Ию проводили учиться в Тюмень осенью 1937 года. Мать тревожилась: как отпустить девочку одну в шестнадцать лет? Но сказала:

— Тебе жить, дочурка, ты и выбирай. Но, смотри, хорошо все обдумай, а уж коли решишь, не бросай.

Гай по праву старшего (он уже окончил школу и работал шофером) добавил строго:

— Ну, Иишна, если решила — поезжай. Обратно не возвращайся. Трудно будет — учись. Тяжело станет — учись еще лучше.

И заметив, как сестренка погрустнела, смягчился:

— Ну, уж если совсем станет плохо, приезжай домой.

Ия была студенткой третьего курса Уральского университета, когда началась война. Ей исполнилось ровно двадцать 25 июля 1941 года, когда она приняла военную присягу: добровольцем ушла на фронт. Гай, в это время тоже служивший в армии, был под Москвой, куда перебросили его часть.

Нина еще в девятом классе училась в летно-планерной школе, мечтала об авиастроительном институте. Молодежь рвалась в небо, поголовно увлекалась примером Анатолия Серова — героя боев в Испании.

Началась война — ребята ушли на фронт и в летные училища. Нина записалась на курсы медсестер, окончила. Но в Тобольске девушек не брали на военный учет. Пока она работала старшей пионервожатой в школе № 13, и никто не знал, даже мама, что Нина ждет ответа на письмо, посланное прямо в Наркомат обороны. Она требовала отправить ее на фронт.

А комсомол направил Нину в окружной комитет РОКК — начальником санитарных дружин города. Родилась еще одна дружина — из десятиклассниц тринадцатой школы.

Наконец пришел ответ из Москвы: «Отправить при первой возможности». Но сколько же можно ждать? Уже год, как идет война… Ия и Гай на фронте… Сколько же можно ждать?..

Ия писала домой:

«Если и мою дорогую сестреночку возьмут на фронт, я буду лишь радоваться за нашу семейку. Только вот иногда подумаю, что мамусе тяжело… Но я знаю: у моей милой мамы те же чувства, что и у меня, и у всех нас. Беспокойство за нашу жизнь? Не за нашу с Гаем и Ниночки, а за жизнь всех советских людей. Когда гибнут сотни тысяч — можно ли думать лишь о своих сыновьях и дочерях! Можно только гордиться, что твои дочери и сыновья примут прямое участие в Великой Отечественной войне».

Анна Васильевна отвечала ей: «Нине тоже приготовлена походная сумка и ватная фуфайка — на всякий случай, чтобы не быть застигнутыми врасплох». Все это она готовила вечерами, после своей беспокойной и утомительной работы.

Напрасно, когда пришла повестка, Нина тревожилась за маму: как-то она примет известие, что и младшая дочь тоже уходит на фронт?.. Мама, оказывается, припасла ей даже маленькие сапожки; ведь фронт, пожалуй, не снабжают обувью 33-го размера…

Это было 25 мая 1942 года. Этой датой и начинается дневник тобольской комсомолки Нины Кокориной.

Первые страницы

25 мая 1942 года.

Девчата-дружинницы из тринадцатой школы начали сдавать выпускные экзамены, а сегодня — повестки!.. Школа оставлена.

Завтра в шесть часов покидаем родной Тобольск.

Бабуся в слезах. Мамочка собирает меня в путь, может быть, безвозвратный. Так три года назад собирала она Гайчика. Ию даже не смогла проводить. Старшие воюют, и я уезжаю на фронт. Мама сказала: «Нужно — иди!» Родная мамусенька… Я повторяю слова Гайчика: «Не надо слез, мама, мы хотим запомнить твою улыбку, которая дает нам бодрость».

26 мая 1942 года.

Всю ночь не спала родная — штопала, шила, готовила…

Отчаливает наш мирный «Алексей Буй» — пароход, на котором я приехала в Тобольск малышкой. Мы запели:

Прощай, любимый город!..

Кто-то из мам громко всхлипнул, но почти все держались стойко. Наша «мама Васильевна» (так ее называл иногда Гай) грустно улыбалась, Арий прижался к ней… Ему ведь только десять лет!..

5 июня 1942 года.

1 июня в два часа ночи прибыли в Омск, добрались до военкомата. «Останетесь в госпиталях работать». Наше дружное — «нет!» — решило нашу судьбу.

— Успеете на вокзал к эшелону — поедете на фронт, не успеете — останетесь у нас.

Чуть ли не бегом мы пролетели улицы Омска и ранним утром были уже в вагонах последнего эшелона 308-й стрелковой дивизии.

Едем с санротой 351-го полка. Быстро сдружились. Всю дорогу поем любимые песни — «Священная война», «Дан приказ — ему на запад…».

В этом же эшелоне ехали комсомолки-омички — будущая санрота 339-го полка. Девчата успели подружиться за несколько недель боевой учебы в Омске. Они знали, что Зоя Путилова — девушка с Сибзавода — веселый и добрый человечек, что у Веры Кудиной, самой старшей из них, — железная воля. Знали, что у Ады Добросмысловой замечательные родители (мама — учительница, папа — преподаватель пединститута), что старший брат Ады на фронте пропал без вести и она пошла на фронт, чтобы отыскать его, если жив, и отомстить за него, если погиб…

Для многих это была первая разлука с домом.

Шел эшелон мимо потревоженных войной уральских городов, все ближе к Волге… День, ночь, ночь, день… Девчата укладывались спать на жестких нарах, на остановках бегали за водой, боялись отходить далеко от своего вагона: как бы не отстать. Писали первые письма мамам. И снова пели, чтобы не говорить слабых или громких слов.

Вспоминали, как на строевой подготовке командир взвода Данилов командовал: «Ложись!» — а на поле глина, грязь…

— Ой, девчата, — говорила Вера Кудинa, — как мне жалко было первый раз пачкать новую шинель!

— А я, — признавалась Вера Шуванева, — как падать — все-таки смотрю, где бы местечко выбрать.

Смеялись. И снова пели:

…Уходили комсомольцы
на гражданскую войну…

Старая песня звучала по-новому.

В батальоне

25 июня 1942 года.

Две недели назад, ночью, выгрузились на станции Татищево, Саратовской области.

Первый раз ночевали на сырой земле, под открытым небом. Я все время вместе с Софкой Фотеевой, Ниной Лысачук и Надей Бодровой.

Нас направили в санроту 339-го стрелкового полка. Им командует подполковник Михалев. Пробыли в санроте два дня. Софья, Нина, Надежда, Фира Клопот и я определены в третий батальон (командир — капитан Эсебуа).

В батальоне девятнадцать девушек. Живем в «плетенке» — такой шалаш из прутьев. Спим на нарах: из прутьев сплетены настилы, покрываем их еловыми лапками, укутаемся в шинель и… слаще сна не бывало раньше.

Стоим на холме в лесу. У подножия холма — речушка. Утром бегали туда умываться. Нашли с Руфиной Шухровой родник — чудо!

«Тяжело в учении — легко в бою», — любит повторять наш Михалев. Ох, и тяжело!.. На нас — скатка-шинель, плащ-палатка, каска, винтовка, саперная лопатка, санитарная сумка, вещевой мешок. Выходы в поле ежедневные. А жара страшная, земля потрескалась. Выходим на два-три дня, в сутки делаем по 25 — 30 километров.

Ведем «наступление», учимся ползать по-пластунски, делать перебежки, стрелять лежа, стоя. Мы уже быстро копаем щели, траншеи. Не раз нас «утюжили» танки. Приходилось форсировать водные рубежи… А я страшно боюсь воды: не умею плавать, хотя и выросла на Иртыше… В таких случаях я к Софке присоединяюсь — буксир надежный!

Ночью во время похода спим прямо на земле, вдвоем с Руфиной, подстелив под бок одну шинель, а другой укрывшись. Чаще же и ночь не спим: в походе.

Шагаем — ни разговаривать, ни петь нельзя, бойцы даже не курят: «противник» близко. Часа в три ночи — самое тяжелое время, глаза закрываются, ноги не слушаются. Научились спать на марше, только голова становится тяжелой, давит на плечи. И так — часа полтора-два, а на рассвете — опять «противник», опять «бой»… Едва живые, коричневые от пыли и пота направляемся к «дому». Все эти три дня наш холм не скрывался с глаз, тем тяжелее было: так близок отдых, сейчас бы искупаться, выстирать гимнастерки, выспаться, но… опять мы поворачиваем от холма.

Прошли дожди, стало легче дышать, но тяжело поднимать ноги. Кажется, не идешь, а на месте топчешься: грязь, идем по вспаханному, раскисшему полю. Солнце в зените, от солдат идет пар — подсыхаем, в сапогах тепло и сыро, все тело просит баньки. Форсируем водную преграду, опять песок — он всюду, даже в сапогах… Хочется пить, но во флягах НЗ — неприкосновенный запас.

Ночью — какие-то непроходимые овраги с водой и, наверное, с лягушками. На рассвете — «бой». В одном взводе ЧП — чрезвычайное происшествие: разорвало миномет, ранен боец.

Иногда, честное слово, проклинаешь все… Подходишь к лагерю с мозолями на ногах и руках, со слипающимися глазами. Строй с трудом сохраняется. Но вот появляется Михалев, командир полка. Высокий, плотный, с открытым добродушным лицом, он, кажется, и не был с нами в походе — все такой же бодрый, жизнерадостным задорный! Только осунувшееся лицо, выросшая на щеках щетинка, мутные от бессонницы глаза — все, как и у всех.

Подходит к нашей роте.

— Гурина! Мотя! Что голову повесила?

А Мотя едва ноги переставляет. Я шепчу: «Мотька, держись, а то за мозоли наряд получишь». Мотя вот-вот разревется.

Но в руках у Михалева появляется гармонь, он садится, играет. И Мотя уже отбивает чечетку. Глядя на ее серьезную рожицу, на ноги, задорно отчеканивающие дробь, солдаты не выдерживают — один за другим выскакивают на круг. Мотя ходит вокруг Михалева с частушками:

Ой, подруженька моя,
Что случилося на днях!
Полюбила лейтенанта
И запуталась в ремнях.

И нет уже вокруг ни одного хмурого лица. Песня снимает усталость. А наша полковая песня всегда с нами:

Победно пройдет наша Триста восьмая
По грозному полю войны.

10 июля 1942 года.

Я очень полюбила свой батальон, свой взвод. Бойцы прекрасно к нам относятся. Бывает, идешь мимо, а отовсюду: «Чижик, к нам!.. Чижик, зайди!». (Чижик — это мне Софья имя придумала). Люблю бывать среди них. Очень много пожилых, они зовут меня «дочкой». Забежишь — дадут свое письмо прочесть, и вся землянка предается воспоминаниям о том, как жили прежде.

Однажды увидела у одного бойца рваный рукав, решила залатать. А где взять тряпочку?.. Мы гимнастерки заправляли под юбки, и я отрезала лоскуток от подола гимнастерки. Посадила заплатку, боец доволен, спрашивает:

— Где нашла такую тряпочку — совсем новую?

— Старшина дал.

А через неделю — приказ, чтобы гимнастерки — поверх юбок: ремни нам выдали. Что мне делать, если у меня сзади целый кусок вырезан?.. Под общий смех пришлось укорачивать гимнастерку.

23 июля 1942 года.

Приехал товарищ Ворошилов. Будем «с боем» брать высоту, с его штабом. Бойцы и особенно командиры, заметно волнуются, как перед настоящим испытанием.

Сначала «оборона», затем началось «наступление». Гремят пушки, строчат пулеметы. Бойцы короткими перебежками продвигаются вперед. Остаются «раненые». Мы «под огнем», не подымая головы, перевязываем их. У каждого «раненого» в кармане записка, в ней сказано, какое ранение. Мы стаскиваем в укрытие «тяжелораненых», а они добродушно посмеиваются: «А ну, покажи свою сноровку!».

Вдруг слышим (возле меня были Руфина и Мотя) грозный оклик:

— Встать!

Мы поворачиваем головы: это наш капитан Эсебуа, а рядом с ним генерал. Эсебуа повторяет, разозленный:

— Встать!!..

Но мы продолжаем лежать, так как «бой» в разгаре, «огонь» не прекращается. Эсебуа бледен от злости, а генерал улыбается. Мотя объясняет:

— Если мы встанем, то нас «убьют»… А «убьют» — значит, мы плохо научились воевать, тогда нас не скоро еще на фронт отправят.

Генерал, кажется, от души хохотал над все еще сердитым Эсебуа:

— Смотри, капитан, каких ты орлов воспитал!

Но в этом, я думаю, больше заслуг Михалева и комдива Гуртьева, да и девчата у нас боевые и все рвутся в настоящий бой.

Говорят, Ворошилов остался доволен нашей дивизией.

17 августа 1942 года. Письмо в Тобольск.

Ой, мамуська, хочется написать много — так много нового, хорошего, необычайного! Хочется написать обо всем сразу, а времени нет. Я буду писать при каждом удобном случае, пусть письмо иногда и останется неоконченным, а ты сохрани его.

Сейчас у всех возбужденное состояние, вот-вот мы будем «там», куда я так стремлюсь.

Сегодня у нас свободное время. Мы с Ниной Лысачук взяли увольнительные и пошли в деревню перешивать шинели. Нам выдали замечательные шинели из темно-серого сукна, но они большие, и мы торопимся их перешить, так как завтра-послезавтра двинемся в путь.

Почти через два-три дня у нас походы километров на 30 — 40 и больше. Сначала мы ходили ночью, утром, вечером (днем отдыхали или были в обороне), а теперь командование решило проверить, как сибиряки выносят жару. Вот мы и выходим днем, в самую жару… Помнишь, мамуська, как я не любила лето — только из-за того, что летом жарко, и не любила дождливую погоду. И первое время здесь чувствовала себя не совсем хорошо, когда я вся мокрая от дождя или жары… А теперь все нипочем — жара так жара, дождь так дождь.

В каждом походе приходится окапываться, рыть окопы. С лопаткой, которая нам, как и всем бойцам, полагается, мы не расстаемся. И так натренировались в окапывании, что частенько, собравшись с девчатами, смеемся, что вернемся домой — вскопать огород для нас будет пустым делом. Но боимся, что вместо грядок будем по привычке окопы рыть.

На фронт

4 сентября 1942 года.

Подняли по тревоге и — на станцию. Ехали до Поворино, ехали очень медленно, подолгу стояли. Несколько раз на эшелон налетали вражеские самолеты.

Выгружаемся. Опять голая степь, пыль, на небе ни облачка, земля раскалена, вода только во фляжках, гимнастерки пропотели насквозь. Идем ночью и до полудня, в самую невыносимую жару, окапываемся уже по-настоящему: над нами висят немецкие самолеты. Рыть окопы трудно: земля как камень.. Только выроешь окоп, думаешь, что отдохнешь, ан нет, уже команда: «Приготовиться к движению!»

Форсируем реку Медведицу и совершаем «суворовский марш» — больше 200 километров за трое суток!

Песок, песок… Форсируя Медведицу, сняли сапоги, а берег песчаный… Сырые, с песком, ноги — в сапоги, ох, а теперь страшное творится меж пальцами.

Жара. У Любы во взводе двое с тепловым ударом. Часто переходим на форсированный марш. Вода кончается, повозки (тылы) отстают. У нас есть НЗ — сухари и сахар, но от этой еды еще нестерпимее жажда.

Бойцы еще способны идти, но кони… Бедные лошадки!

Все девчата идут повзводно. Руфине — санинструктору роты — положено идти в голове колонны, но она, вопреки наставлениям, идет со мной. Мы с ней очень сблизились. Она немного старше меня, заботливая, ласковая, веселая, правда, любит поболтать. Я с ней хорошо дружу.

Идем… Иссякают силы. Тяжело стрелкам, еще труднее минометчикам: минометы тащат на себе. Идем с Руфиной сзади и помогаем им. Или под руку идешь — то с одним, то с другим, или упрешься ему в спину руками — и так подталкиваешь…

Ночь. Даже слышно тяжелое дыхание идущих. Глаза не открываются. Нас позвали минометчики, мы с Руфиной так и курсируем от взвода к взводу — разбудили кое-кого из идущих. Мы смотрим на командира взвода Ганченко и смеемся. Как забавно он идет! Автомат на груди, руками оперся на него, и бросает его, бедного, из стороны в сторону, как по ухабам: спит! Стреляй над ухом — не разбудишь.

Многие на наш смех поднимают головы и виновато улыбаются.

Идти тяжело. Ноги болят в бедрах, голени, жжет подошвы. Привалов почти нет, да это, пожалуй, к лучшему. Если сейчас сядешь, то уже не поднимешься. Кажется, еще минута — и ноги не пойдут… Воля слабеет, подкрадывается отчаяние. Нужна какая-то встряска.

Руфина попросила разрешения у командира роты быстро пройти от хвоста до головы колонны. Мы схватились за руки и помчались. Сначала — сквозь слезы, с закушенными губами; но вот все легче и легче, ног не чувствуем, хочется бежать и не останавливаться. Солдаты вслед качают головами — кто одобряюще, а кто и с укором, но как будто идут уже бодрее.

…Появляются станицы с бахчами. Проходим их ночью. Вот и урожай снимать пора… Станичники провожают нас:

— Ну, сибиряки, надежа на вас, немца не хотим. Возвращайтесь с победой!

Днем остановились в роще. Сразу — на озеро. Выбрали с Ниной Лысачук укромное местечко, искупались, уложили волосы, постирали и высушили гимнастерки, юбки, пришили подворотнички. Когда поднялись, чтобы идти в подразделение, путь нам загородили двое — старший сержант и старший лейтенант, наши батарейцы. В руках у них по огромному помидору. Я как увидела — ахнула. Это же моя слабость — помидоры, да еще такие великаны!

Так я познакомилась с Алькой Бондаревым.

Наш взвод в боевом охранении. Связной командира взвода приготовил на ужин, как он выразился, «курочку». Ели и хвалили. Когда от «курочки» остались лишь косточки и приятные воспоминания, он, подымив самокруткой, признался:

— А курочку-то филином звали.

…Подходим к совхозу Котлубань. Второй раз встретила старшего сержанта Бондарева.

Стоим недалеко от совхоза. Траншеи готовы. Здесь уже война. Ежедневные воздушные бои.

Борис Крылов (школьный друг Ии) где-то тоже под Сталинградом. В каждом истребителе вижу его машину. Где-то воюют наши? Сестричка, знаю, — под Ленинградом. Гаюшка был под Москвой, а где теперь?

В начале сентября 1942 года дивизия Л. Н. Гуртьева сосредоточилась в районе совхоза и станции Котлубань (60 километров от Сталинграда).

Боевая задача — выйти к Волге на соединение с частями, находящимися там, в ходе наступления взять четыре высоты, а дальше — хутор Боровки, Гумрак.

Дивизия принимала на себя удар немецких частей, рвущихся к Сталинграду.

Начались бои

6 сентября 1942 года.

Сбили наш самолет. Софка Фотеева первой добралась до горящей машины и вытащила обгоревшего, но еще живого летчика. Молодчина, Софка: свой счет открыла!

Забавно было смотреть на нее, такую огромную, здоровую и такую смущенную, когда на комсомольском собрании отмечали ее отвагу.

Алька Бондарев оказался таким же болельщиком футбола, как и я. Часто сидим на бруствере окопа, наблюдаем воздушный бой. Наш летчик бросается на противника, Алька кричит: «Гол!» Но… «мяч» уходит «за боковую линию»…

8 сентября 1942 года. Письмо в Тобольск.

Ждем приказа о выступлении. Мы в нескольких часах ходьбы от передовых позиций, собираем силы к решительной схватке. Прерываю письмо — бегу из блиндажа, вернее, немецкого окопа…

Ох, и бои! Каждый день над нами — воздушные бои. Вот и сейчас около двадцати немецких самолетов гнались за четырьмя нашими. Какой гул! Зенитки бахают, мы тоже не пасуем и из винтовок, из пулеметов палим. Около нас сбито два немецких самолета, они загорелись еще в воздухе.

Ого, опять обстреливают (нас уже, видимо, нащупали)… Все время приходится отрываться от письма. Но знаешь, мамуська, нисколько не боязно, а очень интересно… Ого, опять одного фрица подбили — горит и падает!..

Меня здесь зовут Чижиком (это из кинофильма «Фронтовые подруги»).

10 сентября 1942 года. Письмо в Тобольск.

Пять часов утра. Рассвет… Скоро в бой! Итак, началась наша настоящая боевая жизнь.

Готовимся в наступление, а пока бойцы зарываются в землю. Я нашла небольшое углубление, не более одного метра длины и полметра ширины, и пишу на санитарной сумке. А кругом… бомбят вовсю! Но у «них» такие «меткие» стрелки, что все снаряды разрываются не там, где мы.

Дорогие мои, не знаю, дойдет ли до вас это письмо, но очень хочется, чтобы дошло, — ведь оно для меня так важно.

Милая мамуська, ты не представляешь, как я легко себя чувствую, а почему — не знаю. Ведь что делается кругом: свистят пули, рвутся снаряды, бомбят… Я думала всегда, что в первый раз обязательно испугаюсь, а оказалось не так, я даже сама этому удивляюсь.

Вот сижу сейчас, уже в окопе (загнали в окоп, а то мы с Руфой — это наш санинструктор — так расхрабрились, что уснули в том углублении, в котором я начала писать), сидим с Руфиной — она тоже письмо домой пишет.

Хочется написать о наших девушках, они все такие хорошие…

12 сентября 1942 года.

В моем прежнем представлении война — это насыпь, колючая проволока, русский солдат, подняв винтовку, бросается на врага. Помню, отец и Гай подсмеивались надо мной, когда я об этом говорила.

Мы под Сталинградом. В этих местах воевал отец в гражданскую войну… Перед уходом в армию перелистала его записи военных дней, не думая, что пойду его путем.

Подошли к высоте, не успели окопаться — рассвет. Руфина пришла ко мне во взвод, не усидела на командном пункте роты. В сторону полкового КП бьют дальнобойные. В воздухе, говорят, немцы господствуют. И правда, наших ястребков что-то не видно.

Ребята вырыли мне окопчик (ей-богу, трогательно это внимание), и я быстро, еще не воевав, освоилась — уснула. Крепкий сон мне и здесь не изменяет. Разбудил Срыбных, ворчит, так как земля ходуном ходит: бомбежка.

Друзья подсказывают, что во время бомбежки разумнее наблюдать за падающими «гостинцами» — «голами», как выражается Алька, а не рыть носом землю. Иногда, если они тебе на голову падают, их можно избежать, уйдя «за боковую линию».

Перебираюсь в окоп к Ганченко. Овладеть высотой — наша задача.

Минут через десять бежит связной от командира роты с приказом поднимать взвод. Смотрю на Ганченко… Он, как и многие, впервые в боях. Еле уловимое замешательство, Ганченко поднимает взвод. Сзади нас — минометчики.

Противник на высотке, которая перед нами. Но мы ничего не видим, кроме бесконечной степи, покрытой серыми сухими кустиками отвратительно пахнущей полыни. До нас еще не долетают пули, но мины воют.

Спустились в лощину, здесь остатки той дивизии, которую мы сменяем. Руфина убежала к Любе Кизиловой: во втором взводе раненые. На нас, бодро идущих, свежих, одетых в новое обмундирование, смотрят осунувшиеся, серые от бессонницы, пыли и зноя лица повоевавших бойцов. Но без зависти смотрят они, скорее с сожалением, а некоторые с горькой иронией: «Совсем недавно и мы были такими орлами!» Противник крепко вцепился в высотку, она — на подступах к Сталинграду.

Левее нас — колодец. Говорят, это единственный наш спаситель, воды больше нигде нет. Колодец все время обстреливается, переходит из рук в руки… Где-то еще есть озеро, но, говорят, в нем больше трупов, чем воды.

Разрыв, крик… Бегу туда. Ранен боец из той, уходящей дивизии. Слепое осколочное ранение в живот… Живот как-то сразу вздулся. Самой большой повязкой придерживаю бог знает что! Одной повязки мало… Голова кружится, тошнит. Вот оно, мое крещение! (Помню, на практике в Тобольске я потеряла сознание, когда снимали ноготь у больной.) Но это физическая слабость. Знаю, что будут ранения еще страшнее, и уверена: поборю эту слабость. У меня прочный тыл: мои замечательные правофланговые — Ия, Гай, отличные боевые друзья. Но — ой, как трудно будет.

Не успела окончить перевязку — боец умер. Первый умерший на моих руках…

Налетели самолеты. Бойцы все в окопах. Мне кричат, чтобы я замаскировала свой красный крест на санитарной сумке. Нет, этого я не сделаю! Могу перевернуть сумку обратной стороной, но замазывать красный крест на белом — грязью, нет!

Раненых из той дивизии уйма, лежат по нескольку суток. Перевязываю. Бегу, нагоняю своих. Они уже поднимаются на высотку. Там, наверное, раненые, а меня нет!..

Встретила Нину Лысачук, бежим вместе. Откуда-то вынырнул Борис Захарченко, ее друг (как они, бывало, пели вместе! — весь батальон заслушивался). Увидев Нину, повернул в нашу сторону улыбающееся чумазое лицо, крикнул что-то и… медленно стал опускаться на колени. Нина подскочила к нему. Пуля прошла навылет: правый — левый висок. Бедная Нинушка!.. Я готова рыдать над каждым раненым — незнакомым бойцом, а ее друг погиб у нее на глазах!

И она в одно мгновение так изменилась, что мне было трудно узнать в ней прежнюю, нашу «тобольскую» Нину. Она сидела возле Бориса, не замечая, что вокруг взрывы. Трудно было поднять ее, и вряд ли после боя мы найдем Бориса, чтобы похоронить… Я кричу: «Нинок! Нас зовут!» Ведь раненые, еще живые, ждут нашей помощи…

От взвода мы отстали, да и немудрено: это не на учении, где наступали почти стройными рядами.

Прямое попадание в минометный расчет. Двое убиты, один тяжело ранен. Перевязываю. Совсем мальчишка, беззвучно плачет: «Сестричка, дорогая, ведь я умру?» Я успокаиваю его, через силу улыбаюсь… Умер.

Что я чувствовала в это время? Жалость, а может быть, злую досаду?.. Или вообще в эти минуты была не в состоянии что-либо чувствовать?

Вот совсем рядом упал снаряд — а-а-х-х! А я стою. Если падаю, так тогда когда осколки уже пролетели. Визжит мина — где-то она упадет? Даже любопытно. Сначала я ползала, но так очень устаешь, да и раненых можно не заметить… Увидела Любу Кизилову и Мотю Гурину — они бегают во весь рост. Поднялась и я, так легче. Отовсюду крики: «Сестра, пригнись!». Но в то же время сразу десятки голосов: «Сестра, помоги!.. Чижик, сюда!..» Каждая минута дорога. О том, что меня могут ранить или убить, просто некогда подумать.

Интересно: бежит сестра или боец — ничего. Как только поднялся командир — снимают… Я бегу, засучив рукава по локоть, на руках засохла кровь. Пот застилает глаза, вытираешь его, а пальцы скользят.

Встречаю Ганченко. Хотел, видимо, крикнуть на меня, но только горько улыбнулся: здесь раненых больше, чем оставшихся в строю. Да и где взвод? Почти половину взвода я уже перевязала, а скольким не понадобилась перевязка!.. Комиссар батальона Попов приказывает Ганченко взять командование ротой на себя (сам он тяжело контужен), а мне — перевязывая раненых проследить, откуда эти меткие выстрелы.

Бегу. Из соседнего окопа выстрелы, но подозрительно редкие. Откуда — точно установить трудно, но направление одно. Приближаюсь. С предполагаемого мной «опасного места» сделана перебежка, и выстрелы уже раздаются с нового места. С Ванюшкой (связной у Срыбных), который бежал на КП, передала наблюдения.

Вдруг слышу: «Чижик!» Оборачиваюсь: Ганченко! Изо рта — кровь, из ушей тоже. Не добежал до окопа, свалился. Стащила его в окоп, напоила. Он в безопасном месте, можно его оставить до прихода санитарных носильщиков. Но он, тяжело контуженный, пытается встать, кричит: «Бей гадов!» Стараюсь удержать его, но он одним движением выбрасывает меня из окопа. Успокаивающим жестом отправляет вперед.

Наткнулась на Ванюшку, связного Срыбных. Стоит на коленях, головой в землю. Пуля прошла через височную область… Эх, Ванюшка, Ванюшка, а ты-то мечтал после войны поехать в Омск, Руфина обещала устроить тебя на завод!.. (Ванюшка был из беспризорников, еще совсем мальчишка).

Налетели немецкие самолеты. Прыгнула в окоп. Присела и почувствовала страшную усталость. Мелькнула мысль: а что если вот так, закрыв глаза, посидеть немного — ведь никто не увидит?.. Но — нет, нет! Этого я не сделаю! Вот так лежит где-нибудь, раненый, мой родной брат Гайчик и ждет, когда его перевяжут, И если там, такая же, как я, сестра не выдержала, решила отдохнуть?.. Нет, нет, это только минутная слабость…

Встаю. Опять крики. Взрыв. Кто-то совсем рядом тихо ойкнул. Любашка! Торчит одна голова — засыпало. Смотрит удивленными глазами вокруг: почему тихо стало? Оглушило ее. (Как она поет с Мотей — обе из Полтавки, Омской области, говорят мягко, нараспев, вместо «нет» ласковое, певучее, лукавое «ни-и!»).

Сейчас она ничего не слышит, смешно дергает себя за ухо… Помогла ей выбраться, отбежали мы на десяток шагов — визг снаряда. Кажется, что перед самым носом. Прыгаем в траншею, а там два бойца. Пока идет обстрел, они жуют сухари и сахар. Мгновенно и я почувствовала страшный голод. Бойцы протягивают нам по сухарю, но когда мы берем их своими запачканными кровью руками, они отворачиваются…

Любушка «отходит», слух вернулся.

Бойцы вновь поднимаются в атаку. И опять крики: «Сестра, осторожнее!.. Сестра, перебежками!..» Но я махнула рукой — бегаю во весь рост: минуты дороги.

Осваиваемся

14 сентября 1942 года.

Группа бойцов вырвалась вперед, и их отрезали вражеские автоматчики, засевшие в подбитом танке. Поле простреливается из этого танка. Что делается за этой полосой — неизвестно. Сплошное облако дьма и пыли — как завеса… Пробравшиеся оттуда раненые сообщают, что там идет неравный бой. Немцы идут в атаку. Много потерь, ранены санитарки. Но бойцы держатся. Все говорят о храбрости и хладнокровии командира взвода 7-й роты Посылкина. В ход пошли гранаты. Делали попытку прорваться, но…

Раненых очень много. Перевязываю, стаскиваю в щель и — дальше. Вдруг вижу санитарную сумку. Значит, кто-то из наших девушек! Я — туда. Софья Фотеева! С окровавленной повязкой на голове, она пытается ползти, цепляется пальцами за траву. На бледном лице (видно, потеряла много крови) пятнами запеклась кровь. Меня узнала с трудом. Когда до ее сознания дошло, что я тяну ее назад, в лощину, в ее глазах сверкнула злость. Сколько невысказанного укора!

— Назад не пойду! — сказала она и, сделав резкое движение, потеряла сознание.

Эх, Софка, Софка! Вот и сбылись твои слова, которые когда-то немножко обидели меня. Там, в Тобольске, Софка была лучшей лыжницей. Высокая, крепкая, с крупными чертами лица, с сильными руками, она однажды посмотрела на меня сверху вниз и бросила шутливо: «Куда тебе на фронт? Вот ранит меня, что ты будешь делать? Не вынесешь!»

Она чудесный друг, ласковый и внимательный. Но нежность свою всегда почему-то скрывает глубоко… Я укладываю ее на свою шинель, в рукава просовываю лямки и тяну. Голова ее на шинели, ноги на земле — шинель у меня маленькая. Софка все время сползает. Без сознания она очень тяжелая. Открыв глаза, она делает несколько толчков ногами, цепляется руками за горячую землю. Мне легче.

— Софка, Чапай милый! Бодрись! Еще немного…

Она опять сползает с шинели. Бросаю шинель, надеваю на Софку лямки и тащу на себе. Так ей лучше. Но налетели вражеские самолеты. Они, как говорят у нас, «по земле пешком ходят», мы даже видим лица фашистских летчиков, которые охотятся за каждым, расстреливают раненых. Хотелось прижаться, уйти в землю. Я прикрыла собой голову Софки:

— Софка, милая, если сейчас живы останемся, будем долго жить!

Самолеты улетели. Ползу…

Вот и окоп. Ребята-минометчики помогли мне. Стащила Софью в окоп, бегу перевязывать других. Тут и наша Мотя, и Срыбных! Она ранена в бедро, он тоже ранен, но нашел силы — притащил ее, наложил повязку. Мотино лицо — в ссадинах и слезах, перемешанных с пылью и кровью. Иван Срыбных выдохся, просит воды, но две моих фляги давно пусты: сколько раненых — столько глотков воды, а день уже на исходе.

Мучительно хочется пить. Спускаюсь в лощину, к колодцу. Вид у меня видимо, такой, что бойцы расступились, кто-то подал мне в пилотке колодезную воду. Но как ее пить? Ею можно подавиться. Не вода, а густоватая серо-грязная жижа. Но когда я припала к ней, я не могла оторваться.

Вторую порцию воды мне подали в носовом платке. Так пили многие — высасывали через ткань влагу из этой колодезной донной грязи.

Ищу наш санвзвод батальонный. Где Руфина?.. И вот вижу ее… Смеющаяся, бодрая, сидит среди артиллеристов. Я подошла к ней и, упав, разревелась. Все подскочили: «Ранена?!» Но я хуже, чем ранена: пережитое за день словно выливается слезами. Разрядка…

Как Руфина здесь оказалась? Почему ее не было там?.. Подошел Алька, и мы все втроем побежали за Софьей.

Бой кончился. Бойцы ходят по полю, перекликаются в темноте, ищут среди убитых своих товарищей (вспомнились кадры из кинофильма «Александр Невский»). Я не нахожу миномета, возле которого оставила Софку. Зовем ее. Вдруг ответный голос, как из-под земли: «Чижик!»

Сопровождала ее до медсанбата. Отвоевался наш «Чапай»…

17 сентября 1942 года.

Нас обстреляли. Убит Саша Саак, омич, красивый парень. Несколько часов назад я обещала ему после боя наряд вне очереди за небрежное навертывание портянок — вскрыла ему мозоль на пятке. Бойцы смеялись: нашли время пятку лечить — того и гляди голову потеряешь!

Затишье. Многие с поля ушли в лощину. Командир роты убит. Мотя ранена, Любушка контужена. Куда приткнуться? Вспомнила об Альке. Жив ли он? Не видела его с тех пор, как вместе искали Софью. Сколько раз они выходили на прямую наводку, скольких орудий с расчетами уже нет!

Слышу голос Руфины, иду на него. Она разговаривает с помощником начальника штаба батальона, который ведет пополнение. С ними — Зина Решетова из 7-й роты (в тех ротах тоже никого из девчат не осталось).

И вот мы с Зинушкой, с так называемым третьим «батальоном», которым командует Посылкин. Нас всего два десятка. Ночь темная. Идем, спотыкаемся о трупы, падаем. От взлетевшей в небо ракеты светло, можно разглядеть до мельчайших подробностей все окружающее… Даже труп товарища — спасение: спрячешь за него голову и не дышишь, пока ракета не угаснет.

До рассвета еще далеко. Расположились в окопах. Мы с Зинушкой уснули в одном окопе, упершись ногами и спинами в стенки. Проснулась от стука по моей каске: Зина будит. (Прислушались: чужая, гортанная речь. А где же наши? Неужели ушли, оставили, забыли нас? А если нас обнаружат немцы?!..

Немного погодя выглянули из окопа. Тишина, нигде ни души. Поползли. Заглянули в ближайший окоп: спит боец. Разбудили. Он высунул голову из окопа и сейчас же осел, сраженный пулей.

Ползем с Зинушкой, не теряя друг друга из вида, а немцы совсем близко, в окопах… Вижу, Зина что-то насторожилась, еще ниже пригнулась к земле, взглядом показывает на маленький кустарник. Там полулежит человек, молча пальцем манит ее.

Трусим, но ползем к нему, уж очень он странно себя ведет. Явно не наш, свой батальон мы знаем наизусть.

Оказывается, он был ранен три дня назад и остался лежать на занятом немцами участке. Сидел в развороченном окопе. Потом противник ушел: нажали наши соседи. Так говорил боец. У него рассечена ступня, он ослаб от жажды и пережитого. Подтянули его к своим.

К вечеру опять атака с двух сторон. Приказ все тот же: «Стоять насмерть!» Наш комиссар Погребняк говорит:

— Пополнения не будет. Духом боевым будем обходиться!

Хороший у нас комиссар! Когда он пришел к нам? Я его впервые увидела дня три назад.

Потеряла где-то Зинушку, ползу, ищу… Ба-ах! Что-то тяжелое навалилось мне на ноги и на спину. Звон в ушах. Открываю глаза — надо мной склонилась девушка. Где-то ее встречала… А, это Аня Рыбина. Много хорошего слышала я о ней от бойцов, и вот на себе почувствовала ее заботу. Аня стащила меня в траншею. Шум в голове проходит, только сильная боль в пояснице, на спине огромный синяк… У Ани оказалась во фляге водка, я глотнула и ожила.

Хорошо Аня придумала. Зря мы отказывались от водки: надо иметь ее для раненых. Ведь это здорово — вместо гадко пахнущей колодезной воды давать раненому глоточек водки!

Зинушка Решетова первая из девчат догадалась не заменять табак сахаром, как делали раньше, а получать его. И не курить, как Руфина, а хранить для раненых. Часто видела, как Зина, присев возле раненого, крутит неумело «козью ножку», зажигает ее, кашляя и заливаясь слезами от едкого махорочного дыма, а боец смотрит на нее, улыбается: «Вот спасибо, сестренка!»

Скольких мы потеряли!..

20 сентября 1942 года.

Третий день на сухарях и сахаре. Воды нет. Повар пытался из лощины доставить нам горячий ужин — так его и нашли с разбитым термосом на спине. Павел Посылкин отправил бойца по воду — тот не вернулся.

Нас восемнадцать человек, из них четверо девчат. Командир батальона — омич Посылкин, комиссар — Погребняк, командир роты — старший сержант Сигаев. Батальон называется! Восемнадцать!..

Заняли круговую оборону. Мы с Зинушкой в одном окопе. Пока тихо, винтовки положили возле бруствера — в окоп не входят. Мне кажется, что пуля обязательно разобьет винтовку. Зина смеется над моими страхами, но винтовки убираем.

Немцы опять идут в атаку. Отбиваемся. Сигаев просит людей, Посылкин просит помощи, но все тот же приказ: держаться своими силами!

На самой высоте бои, пожалуй, будут еще жарче. Без танковой атаки немцев не обойдется. У каждого из нас противотанковые гранаты. У нас с Зиной для себя приготовлены «лимонки», на случай. Запалы от гранат — в кармане. Вообще-то это может стоить жизни.

А «связь» наша работает! Посылкин кричит Сигаеву, Сигаев — нам с Зинушкой, а мы — бойцам, ветер попутный! Все даже как-то весело возбуждены. У парней лукавые, озорные улыбки, будто они знают секрет победы.

Немцы надвигаются лавиной. Все ближе, ближе… Наши открыли огонь, но они идут. Падают, но идут. Сидеть нельзя. С криком «ура!» бойцы выскочили из окопов навстречу.

Наши падают. Я перестаю стрелять (Зинушка уже возле раненого) и бросаюсь перевязывать помкомвзвода. И забываю про немцев, потрясенная видом этого пожилого сержанта.

Раненный в голову, он встает на колено и стреляет. Лицо залито кровью, а он держит себя так, будто занят привычным, будничным делом. И говорит, меня успокаивая:

— Ничего, дочка, наша возьмет.

Я перевязываю ему голову, а он, не переставая стрелять, еще пытается петь: «Если ранили друга, перевяжет подруга горячие раны его…» И тут же вторая пуля — в грудь — скосила его. С трудом удерживаю вдруг отяжелевшее тело…

Сигаев ранен в ногу, но продолжает командовать. Зинушка легко контужена. Погребняк — впереди бойцов, с автоматом. Окоп, где находился КП батальона, разбит. У Посылкина от сильного удара — вывих в плечевом суставе. Наложили ему тугую повязку. Он оставил автомат, орудует одним пистолетом. Погребняк пустил в ход гранаты.

Ура!.. Алькина батарея (вернее, батарея Петрова, в которой Алька) выкатила на прямую наводку. Молодцы батарейцы! Честное слово, попался бы сейчас Алька — я бы расцеловала его от всей души. За пехоту бы расцеловала.

Прямое попадание в расчет. Посылкин отправляет меня туда. Но как я оставлю Зинушку? И десятка дней нет, как мы подружились, но что это за дни — многих лет стоят!

Зинушка старше меня, до войны работала лаборантом на хлебозаводе в Омске. Застенчива, мало говорит и много делает, и вообще вся какая-то мирная, тихая, мягкая… Мне с ней легко и спокойно.

Добралась до батарейцев. Один убит, один ранен. Алькино орудие рядом. Увидела его, но не расцеловала, как думала несколько минут назад: если его целовать, то и всех тоже, все они — герои, с кого начинать? Смеясь, рассказала ему о своих смешных мыслях. А он тут же, при всех, расцеловал мои грязные руки. Ребята смеются.

И Алька подает команду своим:

— За наших девушек — огонь!..

…Убиты Вера Рощина и Леля Новикова. Леле было восемнадцать лет.

Наши значительно продвинулись вперед.

К вечеру наступило затишье. Поочередно бойцы спускаются в лощину ужинать. Первая горячая еда за столько дней!

26 сентября 1942 года.

Погребняк настоял, чтобы Посылкин проводил Клаву Аркатову на медпункт. Клава была ранена в грудь, он тащил ее на себе, она умерла у него на руках.

Заняли новую позицию. Опять атака… Встретила Петрова, он сказал что Алька один остался со своим орудием.

Мы с Зинушкой не расстаемся. Пришла к нам и Любашка Кизилова. Все время вспоминает Мотю — очень ей не хватает подружки.

Вот тащит она на палатке раненого, а у самой слезы — от жалости к нему, оттого, что у самой силешек мало… Ноги у бойца перебиты, при каждом сотрясении он скрежещет зубами. Нужны бы шины, но их нет. Берем две саперные лопатки, и под руками — больше ничего. Люба пытается сделать шину из прутьев, но все это ломается. Ни единого деревца, ни одной крепкой палочки — на этих знойных высотках! Наконец используем винтовку раненого.

Голос — словно из-под земли:

— Сестра!..

Торчит в обрушенном окопе голова. Помогаю выбраться. Связист. Через несколько дней опять встречаю его. (Запоминающаяся внешность). Зовут Михаил Лисицкий, из Омска. Бойцы отзываются о нем как о самом умелом связисте: всегда быстро устраняет порывы…

А сегодня наша встреча с Михаилом презабавная… От взрыва снаряда я кубарем слетела в окоп, а подо мной кто-то тихо застонал. Михаил! Оба хохочем.

28 сентября 1942 года.

Нас сменяет «свежая» дивизия. А нас, говорят, под Москву на переформировку. Воевали около двадцати дней, а скольких растеряли!

Погрузились на машины. Руфина уже успела поссориться с новым помощником начштаба Навитным… Только поднялись на высоту, налетели самолеты. Колонна остановилась. Все разбежались по сторонам, а мы с Любашкой стояли возле машин. Надоело прятаться! И это ведь не последний раз: только сядем в машину — опять придется выскакивать.

Привал в лесу… Двинулись. Но… Оказалось, не в ту сторону, откуда идут «свежие полки», а опять туда, откуда идут «потрепанные».

Шли до Волги всю ночь.

29 сентября 1942 года.

Волга. Рассвет. Побежали с девчатами подальше от переправы, где чистая, холодная волжская вода. Солнце только поднималось и отражалось в воде розовыми полосами.

Стою на камне, зайдя далеко в воду. Вот здесь когда-то был Горький… Правый берег обрывист. Если сейчас сесть в лодку, можно приплыть в Царицын. Но что там? Держатся ли наши? Говорят, Сталинград — наш, но «потрепанные» — они много говорят страшного.

На левый берег переправились на пароме, расположились в дубняке. К вечеру двинулись, шли километров шесть-восемь, а казалось — вечность. Пески, пески…

Над лесом вдали — сплошное зарево. Сталинград горит. Это зрелище вселило в душу, кажется, каждому какое-то особое чувство: и острую тревогу за город, и гордость, что мы именно здесь, что нам доверили защищать Сталинград. Как-то сразу все притихли — ни одного лишнего звука. Люди ускорили шаг.

Над Волгой

В первых числах октября дивизия Л. Н. Гуртьева с ходу вступила в бои. Первым принял на себя атаки врага 351-й полк под командованием Маркелова, который занял район обороны между заводом «Баррикады» и тракторным. На следующую ночь этот участок принял полк Михалева, в котором служила Нина Кокорина.

3 октября 1942 года.

Волга… Но это уже не та раздольная Волга, где вода прозрачна, где вспоминается Горький. Это — суровая стальная река, и вода горит пламенем. У того берега горят нефтебаки. Выше ничего не видно, сплошное серое облако.

Мы в лесу… Причаливает шлюпка, человек двадцать наших быстро садятся и отправляются. А немецкие «мессеры» уже здесь. Только причалили к острову, начался — да он и не прекращался — обстрел. Остров — весь в воронках от снарядов. Ночь провели здесь. Рано утром переправлялись дальше, на тот берег. Группками — по пять-шесть человек — бежали к штурмовому мостику. Мостик все время скрывался под водой, — выдавал его только канат, держась за который, мы и перебирались.

Вот мы и на сталинградской земле. Высокий, обрывистый берег. В нем, как ласточкины гнезда, лепятся блиндажи. Здесь же ютятся жители, которые не успели или не захотели оставить город.

Хочется пить, но у берега сплошной слой нефти. Мины беспрерывно летят над нашими головами…

Не переставая, немцы бомбят песчаную кромку берега. А что делается там, на высоком берегу!.. Сплошное жужжание и гудение. Но жители еще умудряются продавать здесь помидоры.

Темнеет. Поднимаемся на высокий берег… На кургане расположились в немецких траншеях. Ночью виден пылающий город. На черном фоне неба — тлеющие, искрящиеся, горящие останки домов. Высокое пламя над нефтецистернами.

Под утро (еще темно) нас собирают где-то у подножия, раздают cyxoй паек и НЗ: банка консервов, сухари, сахар. К утру мы должны занять оборону в Скульптурном саду, участок завода «Баррикады».

В городских условиях еще не воевали… Перебегаем открытую громадную площадь. Уже светает. Многие не добежали до противоположного дома, так и остались навсегда на этой земле, сибиряки мои.

Рассвет. Стрельба. Трассирующие не прекращают своих росчерков, защелкали снайперы из каждого дома. Происходит что-то мало понятное: бьют отовсюду — слева, справа, сверху, в лицо. Минометный обстрел. А вот и «воздух!» Мы с Зинушкой в одном окопе с накатом из жердочек. Только сели завтракать — достали банку горячей воды, раскрыли банку консервов…

Бомба разорвалась между нашим окопом и окопом Навитного — ПНШ-1. Наката над нами как не бывало. Все засыпало. Через несколько секунд Навитный кричит:

— Девчата, вы живы?

— Завтрак потеряли!

— А я папиросы не найду.

Он выбирается из-под земли, чумазый. Тут немудрено и голову потерять. Но мы почему-то смеемся над пропавшими завтраком и папиросами.

Огонь усиливается. Сидеть опасно — слишком мелки наши окопчики… Приказ: «Выскочить из-под огня». Уходим на несколько метров назад, в блиндажи.

Первые часы «городского» боя уже научили солдат. Их почти не видно, хотя вся земля трещит выстрелами. Много раненых в окопах, которые были заняты раньше. Ползем туда с Зинушкой, бойцы стерегут нас. Добираемся благополучно, стаскиваем раненых в один из блиндажей, затем — в дом.

5 октября 1942 года.

Огонь массированный. В соседнем подразделении убиты две девушки, вытаскивавшие раненых. Поползла третья — тоже не вернулась. Говорят, их командир страшно ругается. Отправили еще троих, но и они не доползли: одна убита, двое вернулись, раненные разрывными пулями.

Посылкин и Навитный негодуют. Обстрел действительно страшный — на каждый метр земли приходится по мине, снаряду, бомбе и десятку пуль, но мы не имеем права оставлять раненых. Командиры убеждают: что толку отправляться сейчас, когда все, не доползая до раненых, сами остаются лежать там, навечно…

Мы все-таки немного выдвинулись вперед. Появляется Любашка Кизилова, а с нею — Вера Шуванева с гитарой в руках.

Вера старше всех нас, она не из красавиц, но всеми любима. У нее спокойный, уравновешенный характер. Мне казалось, что Вера перенесла большое горе (о себе она ничего не рассказывает): я ее заставала часто в глубокой задумчивости. Но стоило ее окликнуть, как она уже приветливо улыбалась.

Вот и сейчас стоит она с гитарой в руках и улыбается, а сама в грязи, в пыли. Они с Любой пробрались с нашего фланга к раненым соседнего подразделения. Не теряя времени, не добираясь до КП, чтобы просить разрешения (Посылкин бы, конечно, им не разрешил до наступления темноты, или дал бы бойцов для прикрытия — он слишком заботится о каждом солдате), ползали к раненым. Такое своеволие искупается только успехом.

Вера поет:

Ты уедешь к северным оленям,
Я умчусь в далекий Туркестан…

Везет она свою гитару, вернее, несет, от самого Омска.

Мы с Зинушкой вместе с бойцами — в блиндаже. Вышли на улицу. Ночь. Взвилась ракета. Снаряд! Мы плюхнулись в какую-то воронку. В тамбуре блиндажа ранен осколком боец.

Наши готовятся к наступлению.

С нами идет Погребняк. Прошли Скульптурный сад. На окраине домик. Лай собаки (откуда она взялась?). Опять — ослепительный свет ракеты. Снаряд попал в дом. Дом загорелся. Возле проволочного заграждения лежим больше часа.

Перед нами улица Скульптурная, по ту сторону улицы — немцы.

6 октября 1942 года.

Нет больше нашего «отца» — командира Михалева!.. Погиб весь штаб полка. Прямое попадание.

Там были и комиссар Салдин, и лейтенант Борис Шонин, и другие — около двадцати человек. Надя Бодрова разговаривала с Михалевым за несколько минут до его гибели. Она только-только успела выйти из блиндажа…

Откапывали под непрерывным обстрелом. Только Николая Нагорного отходили. Он сидел в углу, прислонившись к стенке. Завалило, тяжело контузило, но — жив.

А Михалева нет… Запомнился он мне — на привале, когда рассказывал нам о своей семье и показывал фотокарточки, где он с женой и двумя детьми… Такой он был всем родной, душевный.

Сталинград, Сталинград…

Может быть, даты на этих страницах дневника не точны: мало кто из сталинградцев знал тогда, какой сегодня день, какое число… Тридцать пять дней сражались бойцы полка на «Баррикадах». Один непрекращающийся бой. И не было границы между днем и ночью. Ночами было светло, как днем, — от пламени пожаров, от осветительных ракет, от непрерывного огня. А днем было темно, как ночью, — от дыма горящих цехов, от пыли, вздымающейся к небу после разрывов.

Счет шел не на дни, а на метры обороняемой земли.

По десять-двенадцать атак в день обрушивались на сибиряков, стоявших на направлении главного удара врага.

13 октября 1942 года.

Бои за банно-прачечный… Нигде нет воды, только здесь еще работает водопровод. Несколько раз баня переходит из рук в руки.

…На комсомольском собрании кто-то спросил докладчика:

— Что считается уважительной причиной ухода с позиции?

— Только смерть. Пропуском на левый берег Волги служит лишь тяжелое ранение.

Погибла Вера Шуванева, а вместе с ней Галя Канышева, Тоня Арканова, Катя Сокольская, Соня Скачкова и Лиля Таскаева. Они забрались в полуразрушенный дом, растопили плиту, чтобы нагреть воды, — решили помыться. Налет, прямое попадание — и все погибли.

14 октября 1942 года.

Левее нас — дом, я насквозь вижу его… Он без окон, без дверей, с огромными выбоинами. Совсем недавно мы были в этом доме — с Ниной Лысачук поднялись наверх посмотреть город. Мирный комфорт в комнате… В этих домах жили рабочие завода «Баррикады».

Сейчас это развалина, и она скрывает минометчиков лейтенанта Шутого. Сколько раз немцы атаковали дом, а он отплевывается минами, гранатами. И стоит, живет.

Где-то там и Алька… Имя его бывает в рапортах. Как и минометчики, артиллеристы — на прямой наводке. Орудуют гранатами, а когда надо, и штыками.

Опять атака! Шквал огня — сверху, со всех сторон.

14 — 18 октября — дни решающих боев за «Баррикады». Немцы начали решительный штурм завода. Восемьдесят часов подряд обороняющийся полк бомбили авиация, минометы, артиллерия. Враг обрушился на участок, где стояли бойцы Чамова и Кушнарева, принявшего командование 339-м полком. Ценой огромных потерь немцам удалось проникнуть в некоторые цехи завода — там, где не осталось живых защитников «Баррикад».

Только за один день — 16 октября — отбили пятнадцать атак гитлеровцев. Против каждого батальона врага стояло пять-шесть бойцов.

В ночь на 15 октября из Сталинграда на левый берег Волги было переправлено 3500 наших раненых.

16 октября 1942 года.

Нас с Зинушкой принимали в партию… Ночью под пулями добирались до штаба, где заседал партийный комитет.

Парторг полка, пока полз в блиндаж, был ранен, а наши анкеты и заявления — пробиты осколками.

Кошкарев сказал с улыбкой:

— Ваши заявления изранены осколками, но они живы — стойкие. Даже от перевязки отказались. Придется и вам не краснеть перед анкетами вашими.

Вспоминаю отца — он вступил в партию в 1919. Гайчик недавно стал кандидатом… Здорово волновалась, больше, чем перед экзаменами… Но что я сравниваю! Здесь — совсем иное переживание. Как всегда, чтобы утихомирить волнение, читала про себя стихи.

«…Сто тысяч партбилетов заменят ленинский утраченный билет».

Ночь на 17 октября 1942 года.

Алька пришел на наш КП с командиром батареи Петровым. В Сталинграде мы еще не виделись, ничего не знали друг о друге. Алька — с забинтованной головой. Долго сидели и говорили, говорили.Я с трудом узнаю его. В Котлубани Алька походил на мальчишку-сорванца, захваченного общим порывом. Теперь это — посуровевший, мужественный солдат-сталинградец. Но я угадываю все того же Альку, непоседливого и голосистого…

Я с трудом узнаю его. В Котлубани Алька походил на мальчишку-сорванца, захваченного общим порывом. Теперь это — посуровевший, мужественный солдат-сталинградец. Но я угадываю все того же Альку, непоседливого и голосистого…

Петров несколько раз пытался поднять нас, но Алька просил «еще минуту».

А потом я убежала поить раненых. Задержалась. Алька пришел сказать «пока!» («прощай» — у нас не говорят…) Уговорили Петрова подняться на лестничную площадку второго этажа. Долго мы стояли молча, а перед нами был горящий Сталинград. Измученный, израненный, но не поверженный, Сталинград молчал…

Алька повторил мне опять:

— А хорошо, что ты здесь…

Петров смотрит на меня извиняющимся взглядом: надо идти… Скоро рассвет. Их батарея — всего в нескольких десятках метров от нас, но в Сталинграде это — огромное расстояние.

Как всегда, козыряю Петрову и подаю Альке на прощание обе руки. Они уходят, не оглянувшись…

19 октября 1942 года.

Навсегда запомнила Руфину Шухрову. У живой никогда не видела слез. Но вот она лежит мертвая, руки сжаты в кулаки и прижаты к груди, голова чуть повернута влево, глаза полуоткрыты и… крупная слеза — живая…

Трое девчат ранены — Люба Кизилова, Нина Лысачук, Нина Кибаль. Вера Коляда с двумя тяжелоранеными захвачена немцами — страшно подумать!

Немецкие танки прошли позади нас по заводской одноколейке. Связь со штабом полка прервана. Соседи не отвечают. Кольцо вокруг нас сжимается. Нас осталось очень мало, но держимся. Ей-богу, если бы мы смотрели на себя, со стороны, с того берега Волги, — удивлялись бы. А здесь привычно отбиваем атаки, и в затишье Навитный с Погребняком играют в шахматы.

Пробиваемся к заводоуправлению. Почти сутки держим оборону. Перевязочного материала нет. С Зоей Белышевой идем в поиски. Находим парашют, делаем из него «бинты», «салфетки», стерилизуем йодом.

Несколько цехов нами оставлены, но это временно. Нас мало, но еще ближе, роднее стали оставшиеся в живых.

Комдив приказал создать штурмовые группы и выбить немцев из цехов.

Партийное собрание шло всего несколько минут. Постановили: «Стать в авангарде штурмующих батальонов. Показывать пример стойкости, организованности и героизма. Девиз: победа — или смерть».

20 октября 1942 года.

Командный пункт перенесли глубоко под землю, в бетонированную трубу. Но немцы, прорвавшись с танками, стали бить по выходам из трубы, забрасывать гранатами.

Двое суток — без воды, без пищи — отбивались наши. Там были майор Кушнарев, начальник штаба батальона Волков и еще человек сорок. Задыхались. Боеприпасы кончались. Был только один выход — вызвали на себя огонь своей артиллерии. И немцы отступили.

Из госпиталя

30 октября 1942 года.

На всю жизнь запомнила это место — у водонапорной башни против Зайцевского острова и эту дату — 21 октября 1942 года. Первое ранение… Правая половина лица… не знаю, что с ней… Кисть правой руки…

Госпиталь. Ленинск, Капустин Яр. Здесь даже бомбежки редки, а отправляют еще дальше — говорят, нужно вмешательство глазного специалиста… Смешно, но вспомнила о наших партийных анкетах, которые были «ранены», но «от перевязки отказались». Получив направление в тыловой госпиталь, «проголосовала» на развилке дорог и махнула назад, в сторону Сталинграда.

Впереди — мост. Что за река — не знаю. Меня задержали. Как пробраться на тот берег? Мои просьбы чуть не закончились тем, что меня хотели отправить на попутной машине в ближайший госпиталь.

Вид у меня, наверное, жалкий: шинель без хлястика, на голове — бинты, свободен от них один глаз. На ногах — ботинки 42-го размера (мои сапожки разбомбило), правая рука — на косынке. И — санитарная сумка. Она почти пустая, но… привычка.

Я плакала. Одним глазом. И помогло: комендант распорядился пропустить. Бойцы патруля даже порадовались за меня — напутствовали: в добрый час.

Шла несколько дней.

В повозке — пожилой боец с молодым офицером:

— Сестра, садись, подвезем!

Села.

— Куда?

— К своим, в Сталинград.

— Откуда?

— Из госпиталя.

— Дезертируешь, значит? Из госпиталя на передовую?

Как-то присела отдохнуть под деревом и, пригревшись на солнце, заснула. Разбудил какой-то старшина. Узнав, куда я и откуда, взял «под арест» и отвел на кухню.

Многие предлагали мне остаться в их частях, но потом сами же одобряли мое твердое решение вернуться к своим, в родной полк.

Вот и Волга. Попасть на катер трудно, но я юркнула. Обстрел не прекращался. Не очень уютно, когда каждую минуту жди артиллерийской «вилки». Будто каменная, смотрю (пребывание в тылу сказывается: отвыкла), как на воде разлетаются в щепки шлюпки с людьми.

Нас, стоящих на палубе (в трюм забираться нет желания), не раз окатывает водой… Беззаветно работают речники. Сколько рейсов делает катер за ночь! И каждый — на волоске от смерти!

И на этот раз наш катер подбросило взрывной волной, накренило, чуть не перевернуло. Меня швырнуло в сторону. Кто-то поймал, удержал — смотрю: Зинушка!

— Чижик!..

Она тоже возвращалась из госпиталя (пострадала при обвале здания, в которое попала бомба). Милая, золотая Зинушка, опять мы вместе!

По нам бьют из орудий.

Недолет… Перелет… Зинушка крепко обнимает меня. Вилка?.. Но вилки не получилось. И мы смеемся, издеваясь над неудачей гитлеровского наводчика.

Добрались до своих.

Но на следующий день, как ни сопротивлялась, отправили в санроту на лечение. Обидно: у моих там тяжелые бои, а я даже в санроте не могу быть полезной.

…Нет больше нашего славного, смелого, задорного комиссара!

Наши были скинуты на берег. Гранатные стычки… Наши опять поднялись наверх… Погребняк и Навитный с «батальоном» — в развалинах дома. Лавины немцев наступают. Обычный «разговор».

— Русс, сдавайся!

— Сталинградцы, вперед!

Погребняк с гранатами бросился на немцев…

Так рассказывают о гибели нашего комиссара.

Алька

2 ноября 1942 года.

Долго никто ничего не знал об Алькиной батарее. Знали одно — мало кому удалось в тот день выйти живым… И вот я читаю в «Патриоте Родины» о гибели А. Бондарева.

В труднейшие дни наши, когда фриц раздробил, обособил наши подразделения, порвал связь с соседями и КП полка, батарейцы, оторванные от пехоты, остались верны солдатской присяге — умирали, но оружия из рук не выпускали.

Ни один наш снаряд не пропал даром: вражеские танки горели от снайперски точных выстрелов. Но немцы наседали. В ход пошли автоматы, гранаты. Боеприпасы кончались. Расчет вышел из строя. Последний снаряд заложил Алька и с возгласом: «Пошел к черту, гад! Будем биться до последнего!» — отправил его в цель. Не стало еще одного вражеского орудия, но через секунду не стало и Альки: немецкий снаряд попал в его орудие.

…Он был умен и начитан. Он часто заставлял меня краснеть, когда вспоминал строку-две из какой-нибудь книги, а я не могла ответить — откуда они. С ним было интересно спорить, состязаться в знаниях. Крылатые фразы из Пушкина, Чехова, Горького я иногда подхватывала, а часто оказывалась профаном. Но и я ловила его на поэмах Маяковского. И однажды — на Островском. «Пошел к черту, гад, будем биться до последнего! Да здравствует коммуна!» — он не угадал, что это последние строки из «Рожденные бурей», а в мою зрительную память они врезались со школы.

И когда я прочла в газете о последних словах Альки, мне показалось, подумалось: может быть, этой «моей» фразой Алька прощался со мной…

Алька знал, что у меня есть любимый, что он тоже воюет, — я делилась с Алькой, как с другом.

Он часто вспоминал свою маму, очень любил ее и не стеснялся этой любви, как другие мальчишки. Вместе со мной он переживал, что от Гайчика-старшего нет вестей, вместе мы читали письма от Ии с Волховского фронта, от моей мамы…

Если б знала я, товарищ мой, где ты погиб, я б своими руками установила на могиле красную звезду и написала бы слова из гайдаровской книжки:

Плывут пароходы — привет Мальчишу!
Пролетают летчики — привет Мальчишу!
Пробегут паровозы — привет Мальчишу!
А пройдут пионеры — салют Мальчишу!

Помнишь, ты смеялся, когда я призналась, что в восемнадцать лет (в прошлом году), перечитывая Гайдара, я, как ребенок, плакала над этими строками? Плачу и сейчас, Мальчиш-Алька…

Среди наших бойцов ходят простые и мужественные слова: «Город устал, камень устал, устала земля, — а сталинградцы насмерть стоят!»

Немного отдыха

По свидетельству командующего 62-й армией В. И. Чуйкова, к 24 октября 1942 года «…37, 308 и 193-я дивизии были, по сути дела, только номерами — всего в них насчитывалось несколько сотен активных штыков» (Чуйков В. И. Начало пути. М., Воениздат, 1962, стр. 232).

Василий Гроссман в очерке «Направление главного удара» 20 ноября 1942 года писал:

«Три немецкие дивизии… дрались против сибиряков. Пять тысяч немецких жизней стоило сто семнадцать пехотных атак. Сибиряки выдержали это сверхчеловеческое напряжение. Две тысячи тонн превращенного в лом танкового металла легло перед заводом! Тысячи тонн снарядов, мин, авиабомб упали на заводской двор, на цехи, но дивизия выдержала напор. Она не сошла со смертного рубежа, она ни разу не оглянулась назад, она знала: за спиной ее была Волга, судьба страны».

4 ноября 1942 года санитарная рота вместе с уцелевшими в смертной битве гуртьевцами была переправлена на левый берег Волги. Из батальона Посылкина, в котором было 19 девушек, осталось в строю двое — Чижик и Зина Решетова.

7 ноября 1942 года. Письмо в Тобольск.

Сегодня праздник!.. Милая мамулька, поздравляю с 25-й годовщиной Октября!.. А ты, Арченок, с какими результатами пришел к Октябрю, докладывай! Еще из Саратовской области я послала тебе письмо, где вызывала тебя на соревнование: ты — учиться отлично, а я — так же воевать. Вот уже два месяца мы воюем и воюем неплохо… Можете поздравить (я ведь еще не писала?) — на вашу «младшую вояку» уже утверждены документы о представлении к правительственной награде (медаль «За отвагу»).

В письме, которое мы писали вместе с Надеждой Бодровой, мы сообщали, что обе в санчасти. Она немного больна, а я… Не хотела сообщать, но… теперь уже мамусе не надо беспокоиться. 21 октября была ранена осколком авибомбы в голову, обожгло лицо. Но теперь все в порядке. Скоро вернусь в батальон.

19 ноября 1942 года.

Сегодня на рассвете мы были подняты мощными артиллерийскими залпами. Земля содрогалась от далеких разрывов, через наши головы летели «катюшины» снаряды. Началось!..

Нас выстроили и под эту несмолкающую канонаду зачитали приказ: «Час расплаты настал!..» Наступление!

Мы кричали «ура!». Обнимались, плакали… Плакали от великой радости — дождались! Плакали о своих погибших друзьях — они не дожили… Плакали от обиды — мы-то не участвуем в наступлении… Такой натиск выдержали, столько героев оставили здесь, в родном — теперь и навсегда — родном Сталинграде, а нас перебрасывают на другой участок фронта. Конечно, и другие соединения не хуже нас воюют, но наша дивизия ведь самая лучшая!

22 ноября 1942 года. Письмо в Тобольск.

У меня большой день — получила кандидатскую карточку. Готовлюсь в члены партии. Живем по-прежнему, работаем, ждем, что скоро вернемся на свои места. Пишу почти каждый день, а от вас ничего… Как у вас дела, дорогие? Арка, милый, как ты закончил первую четверть? Получаешь ли благодарности за хорошую учебу?.. Если что непонятно, спроси у мамы, бабушки, но и не оставляй этого непонятным, не стесняйся, что о тебе подумают, будто ты глупый, если спрашиваешь. Только у того и возникают вопросы, кто умный и хорошо учится, а кто глупый, не хочет учиться — для того все равно, понял он или нет.

…Мамуся, от Софьи Фотеевой получила письмо, она жива, лежит в госпитале в Красноярском крае. Скажите всем, что Чижик жив-здоров — не берут ни мины, ни бомбы, и пули отскакивают. Да-да, милая, так-таки отскакивают! Однажды пуля попала в ногу, но, видимо, уже удар был слаб, и она отскочила, ничего не повредив. И осколки несколько раз прилетали: порвут шинель или сумку — и все.

Пока стояли на левом берегу Волги, девушки-санинструкторы, работали в транспортной роте. Несли караульную службу, чистили, кормили лошадей, водили на водопой, были ездовыми. Новое для себя дело осваивали весело. Кони у девчат ходили не только чистые, но и украшенные бантиками из бинтов.

Но не было удовлетворения от этой «службы». Сталинград — вот там они чувствовали себя на месте, там было — настоящее! А теперь… Над ними не рвались снаряды, они жили в землянках и — впервые за несколько месяцев — на ночь снимали сапоги. Днем жгли костры и ели горячую кашу с мороженым хлебом (хлеб приходилось рубить топором). По ночам отдаленные разрывы уже не будили. Слышнее были песни Нади Мингалевой, которая «охраняла» блиндаж.

У Чижика и Зины Решетовой появились новые друзья — из санроты. Сразу сблизила общность пережитого. Когда собирались вместе, говорили о Сталинграде, вспоминали Сталинград.

Новый, сорок третий

3 января 1943 года.

Накануне Нового года выехали на формирование. Встретили Новый год в эшелоне, в теплушке. Здесь были мои старые друзья — Зинушка и Надежда Бодрова, и новые — из санроты: Надюшка Перелыгина — черноокая, высокая; Адюшка Добросмыслова — на вид совсем еще девочка; «грозная Анна» (Аня Малых); Надя Мингалева (ее сестра сводная училась вместе Гайчиком); Вера Кудина и другие.

Катюшка Смирнова развеселила нас пляской Шамиля. Нина Андреева, которую зовут «заслуженной артисткой Башкирии», исполняла танец Буренушки вокруг воображаемой елки. А потом пели:

Вперед, боевая Триста восьмая,
На бой за Отчизну свою!
Гвардейское знамя взовьется над нами,
Мы славу добыли в бою!

«Мы — из Сталинграда!» — с гордостью говорят наши девчата.

12 февраля 1943 года. Письмо домой.

Милая мамуся, говорят, там ходили обо мне слухи, что то ли убита, то ли сошла с ума. Но никто из наших с ума не сошел, и я тоже стала какой-то железной.

В Сталинграде немцы бомбили нас без перерыва. Сначала нервы были очень напряжены, особенно, когда «дядя Хейнкель» начнет только пикировать. Как завоет его сирена: «у-у-ж-ж-у-у!» — кажется, вот сейчас бросит бомбу… А он делает разворот и опять пикирует. Эх, думаешь, лучше бы сразу разбомбил, чем так мучить. А потом… привыкли, будто так и должно быть.

Работы было так много, что я забывала бояться. И это помогло мне выполнять задание командования, говорят, неплохо (награждена орденом Красная Звезда и медалью «За оборону Сталинграда»).

Обо мне не беспокойся. Чувствую себя хорошо, настроение — тоже. Сейчас мы в населенном пункте. И опять зубрим старенькое: перевязки, переломы… Ой, как это надоело! Дома зубрили, зубрили, в армии — тоже, а теперь уже была практика, да еще какая!

Дописываю письмо 13 февраля. Сегодня у меня радостный день: приняли в члены ВКП(б)!

Милая мамуся, я здесь — как среди родных, все такие заботливые, хорошие. Наш комдив генерал-лейтенант Гуртьев — замечательный человек. Любят его все за справедливость, за храбрость.

Я тебе уже писала, что из девушек, с которыми выехали из дому, мало кто остался.

Продолжаю писать уже в вагоне. Опять мы на колесах.

17 февраля 1943 года. Из письма.

Вот и снова мы готовы к столкновению с врагом. Привезли нам сумки — хорошенькие, новые… Но старых наших подружек оставлять не хочется. Вот моя сумка… Сколько раз она меня спасала!..

Дорогая сестреночка, на днях получила от вас с Леонидом письмо, а ответить никак не соберусь. Понимаешь, ни одной минутки свободной. Вот сегодня после завтрака девушки пошли на занятия, а я — во второй батальон на комсомольское собрание (я — второй заместитель секретаря полковой комсомольской организации). Ну, конечно, и замоталась: из батальона в батальон. Народ еще новый, молодой, почти все комсомольцы. Провела одно собрание, забежала в штаб, получила радостное известие: Харьков — наш! И вот теперь на занятиях, пришла как раз к перерыву… К часу опять во второй батальон, а там ротное партсобрание. В общем, кручусь, работы много. Но чем меньше свободных минут, тем я себя лучше чувствую, бодрее.

3 марта 1943 года. Из письма.

Только что пришли с занятий, все вымокли до ниточки. Ходили по лесу, по сугробам. Идешь-идешь, провалишься куда-нибудь в блиндаж, выберешься — опять бредешь, ползешь, тащишь носилки. И забавно, и смешно. А холодно — ух!..

Дорогая Июшка, как живет твой черномазый паренек? Какая ты счастливая иметь такого друга на фронте! Не забывай, сестреночка, что и я всегда с тобой.

Ваше письмо (твое и Леонида) мы читали с девушками вместе. Много смеялись, девушкам тоже очень понравился Леонид, а тебя они здорово уважают. Июшка, я тебе как-нибудь опишу всех своих подруг и друзей — замечательные люди! Когда я получила от мамы известие, что Гаюшка награжден медалью «За боевые заслуги», все меня поздравляли и посылали ему горячие поздравления и боевые приветы.

9 марта 1943 года.

Только что пришла из спецподразделений, пообедали, дала инструктаж Аде. После вчерашнего праздника грязно, сидим — посматриваем на пол, улыбаемся. Вдруг Катерина Смирнова (самая отчаянная из нас, «кавалер» ордена Красной Звезды) встает, приносит в ведре воды: «Кто — полы мыть?» Нашлись три охотника — сама Катерина, я и Зоя Путилова. Я начала скоблить скамью, Катерина половой тряпкой — мыть стол… Через пять минут пол мыла только одна Зоя — нас с Катюшкой она выгнала. Ну что ж, мы сели и давай письма писать…

Хорошая у нас Зоя. Безгранична ее готовность помогать, заботиться о нас. В походах она навьючивает на себя по два-три вещмешка — за всех готова тащить. А мы еще и нарочно на нее навьючиваем, смеясь, — хоть бы раз отказалась.

Вера Кудина с Зоей ели из одного котелка щи. Зоя похлебала и отложила ложку: «сыта». Это ей надо, чтобы Вере больше досталось. А Вера решила ее «проучить» на этот раз — тоже отложила ложку. «Не хочешь?.. Ну, и я не хочу». И вылила полкотелка щей. И обе голодные…

Получила письмо от Михаила Первушина, Ииного знакомого. Он на фронте, пишет, что встречал Новый год под елочкой, музыка была — грохот «катюши» и «ванюши», была и иллюминация из трассирующих пуль.

19 марта 1943 года.

Сегодня мне присвоили звание старшего сержанта медицинской службы. Аде Добросмысловой — тоже, остальным — звание сержантов… Командование очень уважает всех наших девушек. Стоит только приехать в дивизию — тебя как родную там встречают, особенно Афанасий Матвеевич Свирин, заместитель командира дивизии по политической части, симпатичнейший пожилой мужчина. Всегда: «Чижик, как дела?» Спрашивает о маме, о Гайчике, Арке, — получаю ли от них письма, вместе со мной погорюет, когда писем нет.

В общем, живем замечательно. Готовимся к новым боям. Теперь, кажется я от Ии не так уж далеко… Учимся воевать не в степи, а в лесу. Часто выходы на лыжах. Мы с Катериной обучаемся езде верхом.

Военные будни

Конец марта 1942 года. Из письма.

Работы много. Я — и заместитель командира роты по политчасти, и парторг, а сейчас еще замещаю секретаря бюро ВЛКСМ. Правда, помощь со всех сторон, но все-таки трудненько приходится. Ну, а на танцы, на езду верхом, на участие в нашей полковой концертной группе все-таки урезаю время.

Я теперь так люблю читать стихи. Мое любимое стихотворение — В. Гусева «Сестра».

Сейчас мы говорили о героях,
Глядевших смерти и свинцу в глаза.
Я помню мост, сраженье над рекою,
Бойцов, склонившихся над раненой сестрою…

Когда я читаю это, у меня слезы на глазах. Вспоминаю Сталинград и Руфину. Она мечтала, вернувшись домой, пойти со мной на танцы…

А когда читаю И. Уткина «Если будешь ранен, милый, на войне» — представляю возле себя Николая или нашего Гайчика.

5 апреля 1943 года.

У меня счастливые дни… Вчера получила партбилет, а сегодня мне вручили орден Красной Звезды. Комиссар Свирин сказал, улыбаясь: «Ну, Чижик, получай!» — и вручил мне орден… Я заверила командование от имени всех награжденных наших девушек, что сибирячки оправдают делами боевыми высокие награды.

Сегодня двигаемся «туда»…

Мы с тобой поражений не знали,
Был наш лозунг — «ни шагу назад!»,
До последнего насмерть стояли,
Но не сдали врагу Сталинград.

Это — из нашей родной песни. Мы ее поем на мотив «Дума про казака Голоту».

Оказывается, у нас в полку есть старый солдат, у которого Георгиевский крест за первую мировую. На привалах он достает его (крест завернут в тряпочку) и не без гордости показывает молодым бойцам. Те над «папашей» посмеиваются.

Узнал об этом комдив Гуртьев — подходит к старику и строго так:

— Правду про тебя говорят, что Георгиевский крест прячешь?

Тот сначала испугался, а потом:

— Так точно, — говорит.

И Гуртьев его отчитал: зачем боевые награды прячет…

— Ты же, — говорит, — за свою страну воевал?

И приказал ему носить Георгия на груди, рядом с новенькой медалью «За отвагу», которую солдат только что получил.

11 апреля 1943 года.

Сегодня в нашей газете — письмо Нины Лысачук «Бойцу, не получающему писем». Там она обращается к бойцам нашей дивизии, просит их писать о своих боевых делах, пишет, что раненая нога еще болит (она была ранена в Сталинграде), но она скорее-скорее хочет опять на фронт. Мы все ею очень горды.

В конце апреля Чижик уезжала в Москву с делегацией от дивизии как участница боев за Сталинград. Вернулась Нина из Москвы 6 мая, радуясь, что разлука с подружками позади. И они не сразу передали ей сообщенное Ией: погиб брат Гай.

Это произошло еще в ноябре 1942 года, но горькая весть не торопилась прийти к родным. И для сестер, и для матери он жил еще полгода. А потом и после войны они все не верили, все ждали, что Гай вернется…

7 мая 1943 года.

Вот сейчас мы с Надюшкой сидели на зеленой травке — весна пришла, воробушки чирикают… А он никогда не увидит больше ни этой зеленой травы, ни синего неба…

От мамы получила письмо, она успокаивает меня, а мне еще хуже… Вчера был партактив — я не смогла ехать, сегодня полковое партсобрание, а я себя так плохо чувствую. А завтра — мой отчет о работе парторганизации…

Милый Гаюшка, так ему и не удалось спокойно пожить. Ведь все заботы о семье ложились на него. И на фронте он, оказывается, был заместителем командира батальона по политчасти.

И я от него не получила ни одного письма. Почему меня не было рядом с ним?! Я бы ни за что не отдала его смерти… И — подумать только!.. — в тот день жила спокойно… Ой, ну не могу ничего писать, мысли путаются, ничего не выходит.

12 мая 1943 года.

Я все думаю о Гайчике…

Я готовилась к отчетно-выборному партийному собранию, когда Надюшка, получив Иино письмо, вдруг сказала:

— Не беспокойся, у сестрички все хорошо, просит беречь себя и нас.

А после отбоя, лежа рядом со мной, она стрекотала, какую вкусную посылочку получили они без меня от моей мамы (печенье съели, а шоколад оставили до меня), какое она письмо написала маме в благодарность: «за посылку и за доченьку»… Говорила и говорила, пока я не уснула.

Как я не замечала в этот день подчеркнутой нежности и внимания девчат. Только утром почувствовала неладное — что-то скрывают от меня… Почему Надюшка так и не дала мне Иино письмо?..

Девчата, особенно Надюшка, не оставляют меня одну. Мы не были еще вместе с ней в бою, но я знаю: Надюшка — друг настоящий!

20 мая 1943 года.

Вспоминаю, как отправляли Гайчика в армию… Он стоял среди берез в городском саду, где у них был сборный пункт. В руках гармонь, вокруг — уже друзья, с которыми придется делить все. Поют: «Раскинулось море широко».

Я прибежала с букетом белых астр и все цветы раздала ребятам. Так и запомнила старшего брата: под березой, с гармошкой, с белой астрой на фуражке, нежное, как у девушки, лицо… Пароход скрылся, навсегда унося нашего Гайку-Винтика-Болтика…

24 мая 1943 года. Из письма.

Милая моя мамуся! За посылочку очень и очень благодарны. Я уже писала, как мы ее получили, сколько было шуму и радости. Шоколад мы еще хранили и вот сейчас решили съесть его.

Вчера я получила вторую правительственную награду — медаль «За оборону Сталинграда». Моя рыженькая Зинушка, с которой мы вместе с первого дня, передает вам всем огромный привет. Она тоже кавалер ордена Красной Звезды. Ей и еще нашему командиру Данилову тоже вручили медали «За оборону Сталинграда».

3 июня 1943 года.

Встала сегодня до подъема: не могу спать. Ох, и постельки же у нас! Покатые, на склоне холма. Спим, все тринадцать девушек, вместе. С вечера легли — как будто все в порядке, а ночью проснешься — кто где: ноги и головы перепутаны… Умылась, навела порядочек в нашем «уголке», разбудила девушек, позавтракали (у нас в роте теперь своя кухня). Воды еще не привезли, да, к тому же, еще и раненько — и девушки опять легли.

Наши девушки очень веселые. Они часто так смеются друг над другом, что если посмотришь со стороны, то кажется — они злые насмешницы. На самом деле, это все любя-шутя, и никто не обижается. Все как-то выходит хорошо, по-дружески. И у нас всегда весело.

Младший брат

5 июня 1943 года. Из письма.

Дорогая сестреночка! Спрашиваешь, подросла ли? Да нет, милая, — все такая же, как была, даже еще меньше стала. Ведь я дома, помнишь, какая полная была, полнее тебя. А теперь похудела.

А сама-то ты подросла? Намного ли ты меня-то повыше? Все «то» да «то» — действительно, уральцы и есть уральцы. Ты-то, конечно, считаешь себя уралочкой, так как дивизия ваша Уральская, а я себя считаю сибирячкой.

12 июня 1943 года. Из письма.

Дорогая мамуська! Что-то опять долго нет от вас писем. Как живете? Пиши же ты подробнее, откровеннее. У тебя по письмам все хорошо. Но ведь это не так? Я знаю, ты не хочешь нас расстраивать, но, милая, я хочу знать все-все, меня-то сейчас уж не так-то легко расстроить.

Бываешь ли ты в кино, театре, читаешь ли о нас? Скоро выйдет в свет книга «История 62-й армии» — там будут и мои записанные (когда были в Москве) рассказы.

17 июня 1943 года. Из письма.

Дорогой Арик! Помнишь ли «Бежин луг» Тургенева? На этом-то лугу я и пишу тебе письмо.

Пришли сюда на тактические учения. Искупались в речке, куда бегали ребята-пастухи по воду. Помнишь? Если забыл, прочти.

За речкой — высота. Мы забрались на нее, взглянули: мягкая, шелковая, высокая трава, васильки, ромашки, клевер, ветерок плавно колышет весь луг… Да, когда-то здесь ходил Тургенев, а теперь — мы.

24 июня 1943 года. Из письма.

В далекий дом в то утро весть пришла.
Сказала так;
«Потеря тяжела.
Над снежною рекой в огне, в бою
Ваш сын Отчизне отдал жизнь свою»
Мать замолчала. Слов не подобрать.
Как сыну младшему об этом рассказать!
Ему учиться будет тяжело.
Нет, не скажу…. А за окном мело.

И в школу тоже весть в тот день пришла.
Сказала:
«Школьники, потеря тяжела.
Брат старший Арки вашего в бою
Отчизне отдал жизнь прекрасную свою»
И он об этом от товарищей узнал.
Сидел среди друзей, весь вечер промолчал.
Потом пошел домой и думал он:
«Как быть?»
И матери решил не говорить.

С тех пор о нем и вечером и днем
Они друг другу говорят, как о живом.
Вот только ночью, мать слезу смахнет,
В подушку сын украдкою всплакнет,
А утром надо жить, учиться, побеждать.
Как силу их сердец мне передать!

Милый Арчонка! Выучи это стихотворение. Оно называется «Мать и сын». Автор — Виктор Гусев. Только я его немного переделала. Пусть оно будет в память Гая.

А ты, милый, как живешь? Как испытания? Ты должен, Арчонок, должен учиться только на отлично…

Какими бы ни были напряженными фронтовые будни, сестры ни на минуту не забывали о младшем брате. Не стало Гая, и на них легла ответственность за Арика: каким он вырастет…

В апреле 1943 года ему исполнилось одиннадцать. Ия (она под Ленинградом, работала в политотделе) долго раздумывала, чем отметить день рождения брата. Что пошлешь с фронта, какой подарок?

И она послала Арику свою маленькую фотографию. «Храни ее, она очень дорога мне: она была на моем комсомольском билете». И обещает брату передать свой комсомольский значок — когда он тоже станет комсомольцем.

И Чижик вовсе не удивилась, когда Гуртьев, улыбаясь, показал ей старательно написанное письмо, адресованное ему, командиру дивизии, — от Арика. Младший Кокорин просил взять его на фронт.

_

Подготовила к печати
Эмилия Бояршинова

_

Сдано в набор 22/VII 1968 г.
Подписано в печать 12/IX 1968 г.
Формат 70 X 108 1/16
Уч.-изд. л. 18.70. Тираж 30 000
Заказ 472. Цена 50 коп.
Типография издательства «Уральский рабочий»,
Свердловск, проспект Ленина, 49.

________________________________________________________________________________

Публикуется по итогу оцифровки статьи: Кокорина Н. Юность комсомольская моя // Урал. — 1968. — №10. — C. 3-30.

________________________________________________________________________________